Игорь Симбирцев – Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825 (страница 15)
О Петре Великом и его эпохе в исторической и художественной литературе написано очень много и с разных позиций. От тех авторов, кто одновременно с признанием небесспорности его фигуры продолжал настаивать на величии его дела и личности (А.Н. Толстой), до тех, кто считал Петра исчадием ада и антихристом на российской земле (Д.С. Мережковский). Это представители историко-художественной литературы, профессиональные историки, как обычно, более беспристрастны и потому нейтральны. Но ни в одном печатном сочинении о Петре и его правлении вы не найдете хвалебных слов в адрес его действий в деле царевича Алексея. Если жестокую и вероломную расправу со «старорусской оппозицией», стоившую жизни таким одаренным государственным мужам, как Александр Кикин, сторонники Петра еще сквозь зубы оправдывают исторической необходимостью прорыва «через окно в Европу», то при упоминании об участи молодого царевича обычно смолкают смущенно и самые ярые апологеты Петра. Как и в обвинениях в адрес самого Петра по поводу его пристрастия лично присутствовать при пытках и рубить головы осужденным «государевым преступникам», в истории расправы с Алексеем отсутствует даже прагматический мотив: он уже всех сторонников выдал, сам от престола отрекся и, поверив отцу, собирался отбыть в вечную ссылку из столицы. Вместо этого и без того лишенного будущего трона, друзей юности, любимой женщины, матери, да и вообще всего привычного уклада 27-летнего молодого человека то ли забили насмерть на очередном допросе, то ли удавили в камере, то ли заставили выпить яд. Наверное, Петру в его деле Преображенский приказ с его сверхжесткими методами и обширными полномочиями и был необходим. Но с наших сегодняшних позиций — это такое же жестокое и слепое орудие государственного террора, как опричники Грозного.
Хотя Преображенский приказ формально пережил даже своего создателя Петра Алексеевича, фактически свой статус органа политического сыска он утратил сразу после смерти своего руководителя Федора Ромодановского в 1717 году. Смерть этого последнего руководителя грубо-стихийных органов политического сыска в России стала символом заката всей их эпохи. Уже в следующем году для работы по государственному розыску и следствию была создана Тайная канцелярия под началом верного петровского соратника Петра Толстого. В отличие от Преображенского приказа она уже располагалась в новой столице империи Санкт-Петербурге, разместив свой «офис» в Петропавловской крепости по соседству с политической тюрьмой для своих подследственных. До смерти в 1725 году императора Петра эти два института существовали параллельно, один под Москвой в Преображенском, другой — в Петербурге в Петропавловке. Некоторые исследователи из этого делают вывод о региональном разделе политического сыска поздней Петровской эпохи между Москвой и Петербургом. На самом же деле к этому моменту преображенцы, во главе которых по наследству поставлен сын Федора Ромодановского — Иван, занимались почти исключительно вопросами военной реформы, рекрутчины и дворцовой охраной. Вскоре их приказ переименовали в Преображенскую канцелярию с функциями министерства двора, а после смерти Петра уже совсем отживший свое орган тихо упразднили. Сам Иван Ромодановский, последний князь-кесарь, наследник короны игрушечного королевства Пресбург и глава «Всепьянейшего собора бога Бахуса», со всеми этими реликтовыми титулами из наследия бурной Петровской эпохи остался не у дел. Он тихо спился в своем московском имении. Делившие власть после смерти Петра царедворцы про некогда грозного инквизитора уже забыли за новыми своими заботами.
Дело же тайного сыска, наконец, в Российской империи ее основатель поручил цельному и постоянному на долгие годы органу, основанной уже по отчасти заимствованной у европейцев модели сыска Тайной канцелярии. С 1718 года в России начинается эпоха ее специальных служб.
Глава 2
ЕЩЕ ОДНО ПЕТРА ТВОРЕНЬЕ
Там говорить не слишком нынче смеют.
Кому язык отрежут, а кому
И голову — такая, право, притча!
Что день, то казнь. Тюрьмы битком набиты.
На площади, где человека три
Сойдутся, — глядь — лазутчик уж и вьется,
А государь досужною порою
Доносчиков допрашивает сам.
Пушкин написал это не о петровской эпохе работы сыска, а о последних годах правления Бориса Годунова на заре великого Смутного времени в России. Но в эпоху петровских реформ эти пушкинские строки полностью можно отнести к деятельности Тайной канцелярии: постоянные урезания языков и казни на городских площадях, доносчики и забитые тюрьмы и сам государь Петр Алексеевич, не брезгующий заслушивать лично доносчиков «досужною порою». Пушкин вообще-то не идеализировал Петра Великого настолько, как долго принято было считать в отечественной истории и литературоведении. Признавая за ним определенные таланты государственного деятеля и полезность ряда реформ Петра для страны, Александр Сергеевич в своих исторических заметках прямо указывал на все зверства и «перегибы» петровского правления, не щадя особенно ни личного откровенно жестокого характера императора, ни жестокостей его Тайной канцелярии.
Просто нам в школе чаще приходилось сталкиваться с хвалебными одами этой поре в стихах Пушкина, наподобие «Полтавы», а исторические очерки поэта обществу были не так известны. Тем не менее, даже в пушкинской недописанной «Истории Петра I» заметно за нейтрально-отчужденной манерой повествования то, как претит свободолюбивому Пушкину всесилие тайного сыска Петра и его репрессии по любому поводу. Даже в предисловии Пушкин не забыл вскользь упомянуть, как и его предок, Федор из рода Пушкиных, был схвачен и репрессирован Преображенским приказом по делу об одном из антипетровских заговоров. И вывод Пушкина о том, что Петр I в нашей истории — это Робеспьер и Наполеон в одном лице, не говорит о теплом отношении поэта к главному реформатору на троне Российской империи. И к обер-революционеру, и к обер-диктатору французской истории Александр Сергеевич особенно теплых чувств не питал. Именно в связи с этим критическим отношением к фигуре Петра и к работе его тайного сыска работу Пушкина Николай I и его цензура не допустили к печати. Ее черновой вариант дошел до нас только после падения Романовых.
Да и в других пушкинских произведениях нелицеприятные строки в адрес Петра Алексеевича проскакивают довольно часто. Вот знаменитая цитата из его очерка «О русской истории XVIII века», которую широко стали цитировать только в постсоветские годы: «Петр не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон. История представляет около его всеобщее рабство… все состояния были равны перед его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось»[2].
И здесь с Пушкиным очень трудно поспорить даже самым преданным сторонникам петровских преобразований в нашей истории. Да и вряд ли необходимо теперь доказывать очевидное: рывок Петра I к Европе большевистским методом большого скачка неминуемо требовал установления диктатуры и создания сильной и безжалостной тайной полиции, каковой и стала в российской истории Тайная канцелярия.
ПУТЬ ПЕТРА I К ОСНОВАНИЮ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ
Идея создания своей соответствующей моменту и государственной необходимости спецслужбы вызревала у Петра I долгие годы. Если обобщить кратко этот путь раздумий, то мне он представляется движимым такой схемой. Сначала детский страх перед случившейся на глазах стрелецкой смутой. Затем в первые годы царствования еще молодым масса подавленных заговоров и предотвращенных покушений на него. Затем начало широких реформ на европейский (да и на псевдоевропейский) манер, когда сопротивление новшествам с позиций «русской старины» или «старой веры» росло, и требовалось его подавить новыми специальными методами, заранее выявляя и пресекая заговоры до их начала вместо привычной жестокой кары уже по итогам состоявшегося заговора. Затем относительное затишье и кажущийся триумф победы над любым инакомыслием, именно тогда и показалось, что все дрожало и склонилось под его дубинкой. И вдруг удар 1717 года — мощный заговор «старорусской оппозиции» под руководством Кикина и участие в нем самого наследника трона и всех начинаний царевича Алексея, усугубленное его внезапным бегством от отца в Европу и трагической историей его возвращения в страну себе на погибель. Уверен, что идея создать централизованную тайную полицию по франко-голландским образцам, параллельную карательно-пыточному отделу власти в лице Преображенского приказа и обычной полиции, созрела у Петра задолго до 1718 года. Но дело царевича и сопутствовавших ему заговоров в Петербурге и Суздале заставили императора форсировать свою идею. И тогда появился указ о создании Тайной канцелярии, положивший начало целому веку жизни этого органа политического сыска в Российской империи.
Все это довольно хорошо просматривается и в историческом обзоре петровского царствования, и в конкретных, временами даже мимолетных, эпизодах этих бурных лет в жизни России. То, что привычная предкам опора на бояр-советников и на гвардейские части из стрельцов, подменявшие по мере сил тайный сыск в допетровской России, уходит из-под ног, Петр наверняка понял очень рано. Да и как не понять, когда с детских лет видишь, что стрельцы превратились в русских преторианцев, усвоивших свою исключительность в государстве и осознавших право самим сажать царей на трон или свергать их с него. Именно стрельцы под началом своего воеводы Ивана Хованского в 1682 году стали главной действующей силой кровавого переворота, почти отобравшего у Петра будущий трон и отдавшего его сестре Софье. Это они разорвали самых преданных сторонников матери Петра (Матвеева, Языкова, Ромодановских, ее братьев Нарышкиных), таская на своих пиках их останки по Красной площади. И этот переворот стал возможен благодаря тому, что в России в тот момент не было вообще никакого серьезного органа тайного сыска.