Игорь Шумейко – Судьба и Служба. Тюркские контуры России (страница 11)

И Александр едет из маленькой, на самом краю татаро-монгольского континента скорчившейся Руси, цепляющейся за жизнь от набега до набега. Через Поволжье, Южно-Уральские степи. Пересекает Иртыш, Обь. Минует Алтай, Монголию… Едет в этот невероятный Каракорум. Гадает – как его встретит великий хан – господин его господина…

И, допустим, где-то между Обью и Енисеем князь вдруг духовным взором видит всю эту великую, на два года пути, диковинную страну своей, Русской империей! Видит, что Русь «освободится от Орды» – вместе с Ордой (в придачу).

Князь Александр видит своих потомков, рассылающих из Москвы – воевод на Волгу, на Урал, на Иртыш, на Енисей. Потом, из Санкт-Петербурга, отправляющих губернаторов еще дальше. Видит и других своих, еще более дальних потомков, соотечественников, для которых эта земля, через которую он сейчас едет к «господину своего господина», станет главной опорой, защитой и кормилицей…

Основание для подобной гипотетической «сцены-видения»? Князь Александр был «канонизирован в лике благоверных при митрополите Макарии на Московском Соборе 1547 года». И если понимать это не просто как «награждение посмертно», «присвоение почетного звания», а признание каких-то особых… не заслуг (это, повторю – не награда!), а особых свойств человека, признанного святым, то, возможно, было подобное Александрово видение. Значит, он мог не только мысленно прочертить на чудском льду стрелки сражения, за несколько часов до самого сражения, как «просто великий полководец», но как святой мог заглянуть духовным взором и гораздо далее… Вплоть, наверно, до… 2013 года.

Иго термина «Иго»…

…закончилось в 2013 году. Заменено в учебниках на вполне объективное «татаро-монгольское владычество».

Буря, поднятая по этому поводу в СМИ, известна – скучно возражать, даже воспроизводить. Приведу несколько собственных кратких тезисов.

1) «Импортное» происхождение термина «иго» подтвердят филологи. Ведь для этого элемента упряжи всегда были известны, употребимы русские обозначения: ярмо, хомут!

Но вдруг – «иго» (от латинского iugum). Кто именно желал показать максимально обидный характер «подчинения Руси – Орде» – видно как раз из подобранного и привнесенного ими термина «иго». Это известные наши «польские друзья».

Ян Длугош в районе 1479 года и краковский профессор Матвей Меховский, чуть позже сформулировавший: «iugum barbarum» (иго варваров), «jugo Tartarico» (иго тех самых Тартар). Характерно, что в русских летописях «иго» не встречается.

2) Авторы и покорные юзеры термина «иго» и всей сопутствующей обличительной программы два века то механически, то сладострастно ябедничали: «А русские князья целовали сапог татарского хана!»

Наивно (?) умалчивая, что те же сапоги ханов целовали и монгольские нойоны. Особенность этикета, символ субординации.

А если б кто вдруг стал в ответ ниспровергать польское католичество – на основании точно того же известного ритуала: целование туфли римского папы («А еще они платили церковную дань папе… – римское иго»!) – тут бы евразийцы опустились до польского передергивания.

Но что-то не припомнить таковых открытий, про «римское иго и целование папской туфли». Видно, примитивное научно-историческое подзуживание – монопольный метод Запада, «сочувствующего горю россиян под игом».

Впрочем, известный казанский ученый, религиовед Айрат Равильевич Бахтияров, один из участников диспутов в главе 8 «Татарстан вокруг и рядом», делает ещё один шаг в прослеживании траектории «ига». Мне вполне хватало его прослеживания до Польши: их пропаганда! А исследования Бахтиярова если и не опровергают, то, во всяком случае, сильно усложняют мою картину. Но и пропустить их нельзя:

1) Есть древнетюркское слов игү – управляемое воздействие, возделывание, употребление власти. Например, иген игү: возделывание (игү) хлеба (иген) – хлебопашество. Возделывание игү предполагает: применение труда, силы, знаний и бережное отношение к возделываемому. Иген җире – земля для возделывания. По отношению к ничьей или невозделываемой земле термин игү не употребляется.

Потому монгол татарлары игүе (иго татаро-монголов) означает лишь констатацию факта власти монгольских татар в пределах единой страны. Без обидной подоплеки. По отношению к внешней или вассальной территории это понятие не употребляется. Если бы некий приезжий спросил любого жителя Орды того времени: «Сез кем игүендә (вы под чьей властью)?», ответ был бы «Монгол татарлары игүендә (под властью татаро-монголов)».

2) А латинское слово iugum заимствовано (скорее всего от тюрков Бактрии) от тюркского jugu-jigu—җигү (запрягание). В известном стихотворении у Габдуллы Тукая: җиктереп пар ат… (запрягши пару лошадей…). От этого же слова образовано jugæn – йөгән-җөгән (узда, поводок). Но, слова jugu-jigu – җигү и игү, несмотря на общий корень «иг», имеют разный смысл. Пример других тюркских слов, содержащих корень иг: игелек (приблизительно: благодеяние, добро. Например: Игелек кылмаган, игелек күрмәс – Кто не будет творить благодеяния, сам их не увидит).

Поэтому понятие «ярмо» еще с натяжкой можно притянуть к латинскому iugum, но к игү – никак. Для «ярма» использовали латинское iugum – заимствованное, как говорилось, от тюрков Бактрии: jugun – йөгән – җөгән – узда, поводок.

3) Отвергая импортное «иго», не стоит бросаться и в национальную крайность, доказывать, что «монголо-татары – это славяно-скифы или русы-арии… в общем, европеоиды, а не монголоиды»…

Даже если Чингисхан действительно был светлоглаз[22], светловолос – это всё малозначимо для понимания евразийской цивилизации.

Ключевое слово

А что значимо? В действительности есть «кодовые слова», из которых, как из скрученных пружинками молекул ДНК… неудержимо развернется вся евразийская программа. Эту мощную «пружинную» раскрываемость некоторых слов остро подметил, выхватил один весьма умный, наблюдательный, долго проработавший в Москве иностранец. Совершенно недружественный (слово «враждебный» все ж не употреблю) к России, но зоркий наблюдатель.

Чарльз Кловер, многолетний шеф бюро газеты Financial Times в Москве. О его книге «Черный ветер, белый снег. Новый рассвет национальной идеи» я опубликовал статью в литературном приложении к «Российской газете» и, несмотря на весьма ироничный её тон, был приглашен в Сахаровский центр на некие «литературные проводы» Кловера, получившего до выхода книги новое назначение: в Пекин, также главой представительства Financial Times.

Книга Кловера – о возрождении евразийства. А уже в Пекине он вспомнил и давнее московское мероприятие, где он впервые зафиксировал произнесение Первым лицом государства «ключевого слова». Подробно процитирую картинное воспоминание Кловера:

«Ежегодное обращение Владимира Путина к Федеральному собранию в Георгиевском зале Кремля представляет собой фестиваль сверкающей хрустальной роскоши в прямом эфире. Более 600 должностных лиц заполняют зал шиком своих костюмов: модные дизайнерские костюмы, головные уборы национальных меньшинств, похожие на башни прически, платья от Шанель, рясы, тюрбаны, погоны и галуны, а также нелепо высокие форменные фуражки. Неуклюже сидя на белых стульях с жесткими спинками, чиновники знают, что собрались на изнурительный трехчасовой урок ораторского искусства.

Тщательно отобранные представители российской элиты знают, что их положение, состояние, собственность и будущее зависят от этого человека. Они знают, что предстоящая речь будет содержать важные намеки на то, какую форму примет их будущее.

В декабре 2012 года все следили, как Путин, выглядевший нездоровым, справится со своей речью, но никто не обратил внимания на самое важное в том выступлении: мимолетное упоминание латинского термина в русской форме, прозвучавшее примерно на пятой минуте выступления.

«При этом хочу, чтобы все мы отчётливо понимали: ближайшие годы будут решающими, – сказал Путин, привычно намекая на грядущие катаклизмы. – Кто вырвется вперёд, а кто останется аутсайдером и неизбежно потеряет свою самостоятельность, будет зависеть не только от экономического потенциала, но прежде всего от воли каждой нации, от её внутренней энергии; как говорил Лев Гумилёв, от пассионарности, от способности к движению вперёд и к переменам».

Упоминание в речи Путина историка Льва Гумилева и странного слова «пассионарность» мало что значит для непосвященных, но тем, кто знаком с консервативными националистическими теориями, пробившимися в российскую политику после окончания холодной войны, оно сказало очень многое. Это был классический кремлевский сигнал того типа, который в США называют «собачий свисток», то есть посыл, который использован для обращения к определенной группе, и кроме нее, никто не поймет его истинное значение. Путин дал понять, что некоторые круги могут опереться на его понимание и поддержку, причем, не имея возможности сделать такое заявление открыто, он сделал это в двусмысленной форме.

Слово «пассионарность» не поддается простому переводу, но те немногие, кто знал его происхождение, немедленно обратили на это внимание. Через семь месяцев после возвращения на пост президента Путин послал элите тонкий сигнал о том, что с ним в Кремль прибыли новые идеи. Идеи, которые всего несколько лет назад казались маргинальными или безумными, неожиданно проявились в самой важной речи Путина в том году. Вместо мягкого, гражданского патриотизма двух предшествующих десятилетий, Путин стал продвигать бьющий себя в грудь национализм с воинственными ценностями в виде жертвенности, дисциплины, преданности и бесстрашия.