Игорь Шнуренко – Калифорния (страница 16)
И вот мы ходим в пиццерию, продолжая пить все то, что льется, и всякий, кто слышит от нас хотя бы слово, моментально сходит с ума. Сумасшествие в городе передается волнами, и вот уже официант говорит: «Я не Будда, у меня не сто рук», и вот уже все вокруг бросают кто работу, кто учебу, и вот в один из вечеров в пиццерии к нам подсаживается некто Рихард, я пью его коньяк, ем его лимоны, традиционно роняю нож под стол, читаю ему свой рассказ «Солнечный ворон», и заходит речь о женщинах. «Нельзя преуменьшать те чудеса, которые находятся в женских трусиках», — говорю я. «И что же это за чудеса такие?» — спрашивает Тарас, ревнивый к моим поэтическим образам. «Это подлинные чудеса. Это то, что заставляет биться сердца. Посмотрите, мастер искусств грустен, он пишет человеконенавистнические книги — почему? Только потому, что в этих трусиках он не нашел, чего искал, или же, сбитый с толку ублюдками, вовсе не искал там ничего». «Что там за чудеса, ты скажи», — настойчиво вел Тарас. «Там больное место женщины, ее единственное уязвимое место, там ее диктатор». «Ты говоришь о пи..е», — мутно глядя на меня, заметил Тарас. «Ты не понимаешь разницу между вымыслом и реальностью, я говорю об образе духа, я говорю о структуре женщины, ведь я очень люблю женщин и очень их жалею». «Нет, ты говоришь о пи..е», — говорит Тарас упрямо. «Значит, ты считаешь, что нет чудес, и нет в женских трусиках образа Божия! — вскричал я. — Ты, потребитель и блудливец, не знаешь, что всякая вещь на земле заключает в себе все сокровища духа? Сказано: по своему образу и подобию! Ретиф де Лабретонн двести лет назад писал о том, как устроен мир. У него была теория, которую излагал солнечный паук с разумом небольшим, но все же повыше человеческого. Верховное существо — это огромное солнце, которое порождает другие солнца, а те, в свою очередь, порождают комето-планеты. Эти комето-планеты совокупляются, и в результате этого появляются звезды, туманности и прочее. Потом у комето-планет наступает старческая слабость, они агонизируют и остывают. На их поверхности заводятся люди как продукт разложения и смерти. Каково?» — «Вот уже полчаса как ты жрешь чужие лимоны и говоришь о пи..е», — заканчивает Тарас.
Заведение закрывается, и Рихард говорит что-то про окружающих девиц. «Они прекрасны! — восклицаю я, — вот, например, та. Это чудо, это просто чудо, это бриллиант». «Наверняка вход во влагалище у нее горизонтальный», — цинично замечает Тарас. Рихард в восторге и предлагает спор, он стоит за вертикальный вход. Он еще не окончательно сошел с ума, но навсегда потерял способность рассуждать здраво. Впрочем, все, кто слышит меня или Тараса, рано или поздно сходят с ума, и их уже не спасти ничем — слишком глубоко проникает яд. «Девушки, постойте, мы поспорили, как вас зовут, — нагло утверждает Рихард. — Мы актеры театра Буфф». Не помню ни секунды разговора с девицами, помню лишь, что они давали телефон и я хотел его записать, но Тарас вырвал у меня из рук ручку. Девицы убежали на электричку, и я резонно заметил Тарасу в метро, что уже двенадцать ночи, а нам из-за его глупых фокусов опять негде ночевать.
Обозленный моими нападками, Тарас спросил меня, почему я пытался соблазнить его жену. Он состоял в браке, который в начале века назвали бы гражданским. Я действительно несколько раз пытался соблазнить его жену, однако она, видимо, не считала меня полноценным ублюдком и все время отказывала. Поэтому вопрос Тараса болезненно задел меня. «Мне кажется, у нас с ней был ментальный контакт», — ответил я ему глупо и трусливо. Тарас деликатно заметил, что жена его не спит с достойными людьми, предпочитая редких подонков, чем подсластил пилюлю. Переночевали мы у уже сведенных с ума знакомых, так что нам было неинтересно, но лично я был очень благодарен им за то, что они не выставили нас вон.
Наутро мы шли по Московскому проспекту и, привлеченные рекламой, спустились в подвальчик кооператива «Эксперимент». Худая интеллигентного вида женщина торговала майками с надписями и календарями. «Несмываемые голландские красители», — сказала она нам и, не увидев реакции, добавила: «А вот календарь с драконом, купите на счастье. Следующий год — год дракона». Тарас, видимо, почувствовал, что должен оградить народ от шарлатанов, и сказал: «А почему дракон у вас серый? Нужен ведь синий дракон. Это мой год, я знаю. И какое счастье? Какое счастье? Много бед и несчастий ждет нас в 88 году, — за спиной у него выросли крылья, пророческий голос окреп, — всех нас ждут землетрясения, стихийные бедствия, моря крови и смерти близких. Никому не удастся спрятаться от несчастий в будущем году». Толпа уже устремилась на выход, как с Дворцовой площади в Кровавое воскресенье. «Никто не избежит общей участи, — продолжал Тарас вещать, хотя я и подталкивал его к ступенькам наверх. — И вообще, год будет високосный», — добавил он с высоты положения.
Так мы сводили друг друга с ума и даже поспорили, кто сойдет с ума быстрей. Однако игра не получалась. «Не читай, с ума сойдешь», — говорила мне бабушка в детстве. Тарас утверждал, что так оно и вышло, но я стал приводить доводы в свою защиту и уличать в безумии его самого.
Наконец, Король Сумасшедших купил билет на поезд и, сидя на чердаке общежития военмеха, мы с ним выпили. Снизу приближались чьи-то цокающие шаги. Это Медный Всадник поднимался по лестнице. «Прочь из моего города», — сказал царь. «Мы еще не пропили все деньги, Петр Алексеевич», — ответил Тарас с уважением. «Как? — взглянул я на него вопросительно. — У тебя есть еще деньги? Зачем же я дал тебе семь рублей?» — «Ты должен уехать сегодня же поездом на 6.10, — сказал царь Тарасу. — И ты — прочь отсюда», — добавил он, неласково глядя на меня и дергая правым усом. Тарас налил стакан и протянул его Петру. «Закуски только банан, да и тот зеленый», — извинительно произнес он. «Проклятые колумбийцы!» — воскликнул царь. «В Колумбии люди глупее, чем в Парагвае», — человеконенавистнически поддакнул я. Царь выпил и подобрел. «Слышали, герр Питер, что на истфаке — семинар по новому искусству?» — продолжил я беседу. «Так-то оно так», — неопределенно пробормотал царь и выпил еще. Зеленая кожура полетела в лестничный пролет, Петр I хрустнул початком и скривился. «Ржавчины не боитесь, мин херц?» — спросил я. «Почистят», — ответил Петр. «Посмотри на часы», — сказал мне Тарас. «Зачем?» — «Я хочу знать время». — «Зачем тебе время?» — «Время — это всё, что у меня есть». — «Шесть часов». — «Сколько?» — «Шесть». — «Поезд уже ушел», — произнес Медный Всадник и осторожно пошел вниз, держась за перила. Он исчез внезапно, как рубль, только икнул на прощанье. «Так ты сегодня не уедешь?» — спросил я Тараса и заплакал. «Нет», — ответил он и вытер мне глаза платочком.
Снизу послышался грохот. Это не рассчитал движений наш друг, оставивший нас жить в своем жестоком вымысле навечно, навсегда.
5. Герой, не знающий квантовой теории,
пытается обрести массу покоя
Очень трудно, товарищи, жить одной лишь свободой.
Вот я говорил, что нейтрино не имеет морали, желаний, совести и чести. Так-то оно так — с точки зрения постороннего наблюдателя, однако теория относительности признает разные точки зрения, и, с точки зрения самого человека-нейтрино, у него есть и желания, и мораль, и цель. Чего же может хотеть такая экзотическая частица? Вспомним — неистовый христианин желает найти неопровержимые доказательства своей веры, авангардист хочет печататься в журнале «Нева», атеист желает обрести веру в своем атеизме, чего же желает нейтрино? Конечно, покоя, постоянного места жительства.
Почему-то принято цитировать не мою бабушку, а Сенеку. Так вот, сей муж говорил, что метания, странствия — признак больной души, и первое доказательство спокойствия духа — способность жить оседло и оставаться с самим собой.
Я жил у друзей, я жил у врагов, я жил легально и нелегально, я ночевал в душе, спал на кухне общежития, меня выгоняли хозяйки комнат и их мужья, коменданты, студкомы и даже парткомы, меня выселяли из-за друзей-алкоголиков и приезда Горбачева; что нужно мне, владельцу заоблачной страны?
Поэзия владения жильем выражается в кратких стихах постоянной прописки, в возможности завести элегантную визитную карточку со словами «Звонить трижды», в музыкальном скерцо собственной двери и величественной симфонии собственной постели, в прохладном блеске персонального ключа, в точке опоры, в горячей воде, в смысле жизни.
У родителей моих была небольшая двухкомнатная квартира на берегу реки, они объединились зачем-то с парадоксальной моей бабушкой и, въехав в очень тесную трехкомнатную квартирку, успешно превратили свою жизнь в ад. Когда половину самой большой комнаты занимает телевизор, не остается времени для рефлексии, хочется воспользоваться услугами подпольного торговца оружием. Когда-нибудь я подробно опишу географию трехкомнатной квартиры с этнографическим приложением: нравы и обычаи, тотемы и табу. Квартира и аппендикс даются здесь раз и на всю жизнь, если ты не бог и не герой. Родители мои не боги и тем более не герои, тем сильнее тяга к героическому у меня. Героизм — это разменять такую квартиру так, чтобы выменять себе комнату на невских берегах, не превратив при этом родителей в бомжей.