Игорь Шнуренко – Калифорния (страница 18)
Аллегорический принцип неизбежен, когда все время пересказывается один и тот же канонический текст. Но моему сердцу ближе, когда его не пересказывают, а переписывают.
Так, в советском искусстве существует замечательный образ положительного Героя, который наделяется качествами, утвержденными на последнем совещании в ЦК. Пользуясь подобной скользящей этической шкалой, имперское искусство умело избегать каких бы то ни было аллегорий и достигало в каждый данный момент времени статического величия. Каждый неуловимый момент был обездвижен, каждое лицо фотогенично, зритель стремился не к смыслу, стоящему за кадром, а непосредственно жил в неестественном изображаемом.
Эти размышления подводят ко второму способу сделать видео искусством — способу, черпающему энергию не вне видео, а внутри его. Тем самым мы отказываемся от Бога кино, кем бы он ни был, и выбираем другой принцип развития, а именно свободную волю внутри самого фильма.
Под фильмом я подразумеваю здесь неразрывную целостность снимаемого и снимающего, не только пространство внутри камеры, но и то, что останется, если отключить ток.
Вот что писал Уайльд об Аристотеле:
«…Он ясно осознавал, что воля не есть таинственная, конечная единица силы, дальше которой мы не можем идти, и чья особенность — непостоянство, а наоборот, это — некоторое творческое проявление мысли, с самого начала, находящееся под непрестанным влиянием привычек, воспитания и обстоятельств…»
Свободная воля в видеоискусстве есть режиссура, но режиссура особого рода. Режиссура эта должна рождаться из самого фильма, развиваться в нем и из него. Кроме того, специфика непрерывного и спонтанного видеодействия, интимного как по отношению к зрителю, так и по отношению к автору, ставит последнего в положение, когда самый образ жизни является немаловажной, если не главной составляющей видеодействия.
Когда снимающий и снимаемое составляют единое целое, не только автор режиссирует действие, но и действие режиссирует поведение автора. Отношения «автор — фильм» не строятся уже по принципу «причина — следствие», и для амбиций автора это хуже любой цензуры. Поэтому он должен сам осознать единство с изображаемым и выработать для себя свод этических правил.
Заметим, что осознание видеохудожником необходимости этического кодекса сразу выделит его из бессчетных тысяч творцов, эстетической потребности в таком кодексе не чувствующих. И этот специфический этико-эстетический кодекс выделит видеохудожников в особую касту, для которой, грубо говоря (словами Суинберна), нет разницы между музыкой и смыслом, мелодией и моралью.
Итак, видеорежиссура, управление видеодействием — это своего рода этический кодекс внутри самого этого действия.
Каким же может быть Этический Кодекс Видеорыцаря, вводящий его личность в пространство сцены и позволяющий ему управлять видеодействием изнутри?
Кем должен быть он, «одухотворитель плоти, тот несчастный, таящий в душе тяжкие муки, но обладающий устами, в которых вздохи и стоны звучат прекрасной музыкой» (Киркегор)?
Позволю себе процитировать свою работу «Анализ в искусстве и проблема художника»:
«Так кто же, или что же, указывает на художника золотым перстом?
Принято считать, что это так называемый Zeitgeist — дух времени, т.е. художник выражает дух своего времени…»
«Итак, главное — угадать Zeitgeist. Однако, к несчастью, этот самый Zeitgeist — вещь в общем-то циклическая и во всяком случае доступная анализу».
Тщательно сформулированные нравственные положения позволят видеорыцарю ограничивать собственные устремления, владеть ими и управлять своей жизнью внутри видеосцены и вне ее (вне видеосцены видеорыцарь — это Глаз, и он занимает видео, даже не снимая и не снимаясь).
Какими видятся мне некоторые из этих этических положений?
1. Видеорыцарь — это le chantre et le hero одновременно.
2. Образ жизни видеорыцаря — это стремление к счастью и правде. Самое его существование — это уже правда. Жизнь для него — это текст в Бартовском понимании, а счастье — способность читать этот текст, писать этот текст.
3. Видеорыцарю ничего не остается, как показывать глубокий нравственный пример. Только этика придает его существованию эстетический смысл.
4. Русский видеорыцарь всегда устремлен к подвигу.
5. Видеорыцарь — это идеальный философ Платона. Он очевидец всех времен и всех существований.
6. Рыцарь видео — это комиссар борьбы с пустотой, самурай цайтгайста, стоик и еще раз стоик, новый эсэсовец европейских дорог.
7. Видеорыцарь сознает, что он дает бессмертие и творит чудеса, и пользуется своей способностью осторожно.
8. Это странствующий монах, он поможет всякому, кто действительно в нем нуждается.
9. Видеорыцари образуют нечто вроде Ордена. Это некая каста в условиях формирующегося сейчас нового феодального общества, оплаченная взаимовыручкой и круговой порукой. Неверно, что видео — это искусство для богатых. На самом деле видео — это искусство аристократов, т.е. искусство подлинно народное.
10. См. также работу «Манифест народного неоавангарда», содержащую 28 тезисов об отношении видеорыцаря к искусству.
Возможно, эти несколько пунктов слишком неконкретны, но это говорит лишь о том, что развитие в направлении разработки этического Кодекса Видеорыцаря неизбежно. Жизнь возьмет свое.
Я вижу видеокомиссаров на дорогах Европы, в ее каменных городах. Они хотят жить на сцене, и эта мечта осуществима. Любая Сара Бернар рано или поздно умирает, а они способны дать нынешнему броуновскому движению жизни направление, историю и бессмертие.
Революция Ли
Ушел из цеха последний мастер Морлок, выключив свой осипший станок, не стало глаза для фабричных груб, лишь лампочка горит в пустынном туалете, со стальных плоскостей стекают слезы, и неясно, где сталь, а где стекло, и всплывает над горизонтом большая одинокая свинья, грустная и величественная.
И появляются звуки — это эхо машинного лязга, отраженного озерной гладью, с песней, которую разбуженная фея послала вдогонку эху.
Под такую колыбельную появились они.
Послушайте эту колыбельную: Монтерей, Невдубстрой, Сосалито, Коалинга, Сясьстрой, Санта-Барбара, Волховстрой, Свирьстрой, им. Свердлова, им. Морозова, Сан-Бернардино, Пасадина, Сакраменто.
Откуда в них это мягкое солнце, эти сердечные болезни, эта неврастения?
Их родители мечтали о свободе в виде отдельной квартиры, добились своего, обрели покой и стали учить детей понятию свободы.
Их родители хотели правды в виде газеты «Правда», любили правду-матку в виде анекдотов о Брежневе и, возвращаясь домой, учили детей правде.
Их родители хотели любви в виде семьи, чтобы можно было проводить ядерные испытания в отдельных квартирах, добились своего и стали учить детей любви.
Их родители хотели веры в виде книги под рукой, нашли эту книгу и, спрятав ее под подушку, стали учить детей вере.
Их родители надеялись на лучшее в виде воскресенья в пивной, еженедельно воскресали и учили детей надежде.
А вот дети выросли ублюдками.
В них слишком мало веры, чтобы не лгать.
В них слишком мало свободы, чтобы любить.
Некоторые из них нежны — такие с детства носят шапки с ушами и солнцезащитные очки, но и они сходят c ума.
Они живут в Ленинграде, их Калифорния — внутри.
Калифорния — это не только Керуак, вино и сигареты, солнце, безумие и яркие цветы, кич, нежность и свобода. Калифорния — это Ленинград внутри, и чем больше призраков, плесени и туманов, тем ценнее каждый солнечный луч.
Они не любят имен, потому что и имена им не принадлежат.
Но никакое имя не в силах сделать их своей собственностью.
Раньше они звали себя ЛИ:
Одинокая собака бежала через снег и лед, высунув живой красный язык, бежала на закат:
Это люди-нейтрино, они регистрируются только после миллиардов километров одинокого полета, сталкиваясь друг с другом и вспыхивая сверхновыми.
Они любят слова — в этом их душевная болезнь.
Они любят танцы в ритме взад-вперед — в этом их фиеста.
Они любят на гальке, любят на волнорезах — и свет прожекторов для них, словно тени на простыне.
На двери их Студии Один число 66.