Игорь Шнуренко – Калифорния (страница 14)

Львов — светлый, солнечный город сумасшедших. Сумасшедшие там разные — с топорами и со сборниками стихов, богатые и бедные, проститутки и педерасты. Их плотность возрастает по мере продвижения к кавярне на Армянской улице, возле которой сплошь кучкуются феллиниевские типажи. Вообще, в городе Львове полно достопримечательностей. Многолюдные толпы туристов ходят взад-вперед вокруг площади «Рынок» и фотографируют все подряд. Ах, какие трамвайчики! Смотрите — здесь жил Петр Первый. И здесь, и здесь! А это столовая, обратите внимание. Здесь мы будем кушать.

Но мне пока кушать не хочется. Я тоже приехал изучать достопримечательности города, и начинаю со Скупки. Это понятие не совсем топографическое, скорее философское, социальное, морально-этическое.

С тех пор, как Христос изгнал менял из храма, прошло не так много времени, они не успели далеко уйти. Поэтому жизненным ориентиром львовских торговцев служит оперный театр, построенный в стиле сецессиона и разрисованный изнутри Семирадским. Этот храм искусств облагораживающе действует на нравы, торговаться здесь не принято.

Собственно, те, кто стоит за Оперным — гниль, накипь, цыгане. Они работают с нашими же соотечественниками, способствуя развитию у советской молодежи собственнических инстинктов. Более брезгливые молодые люди берут товары у франеков партиями. По случаю удачного хандла тут же, возле машины, может быть распита бутылочка французского коньяка, с участием всех заинтересованных сторон. Здесь же можно узнать новости экономической жизни восточноевропейской цыганерии, если кому интересно.

А мне на все это наплевать, и думать об этом не хочется. В кармане — три копейки и финские марки. Я торговец нового типа, я продаю валюту иностранцам. И все из любви к Кодексу — на какие жертвы не пойдешь ради идеи!

Отказываешься от таких привлекательных, по-человечески понятных, патриархальных занятий, как воровство, сводничество, кража со взломом. Цивилизация породила воистину извращенный тип существа, для которого безопаснее и проще сойти с ума, нежели попросту ограбить.

Мой бизнес зиждется на разнице валютных курсов в разных городах страны, я эксплуатирую понятие «широка страна моя родная». Здесь же, во Львове, цены высоки как нигде, ибо франеки скупают все: детские игрушки, доллары, телевизоры, утюги, женщин.

На пригорке стоит несколько человек. Подхожу к ним, закуриваю. Внезапно подъезжает ЛИАЗ и милицейская машина. Несколько фарцовщиков пускаются наутек, один из них бежит к стоянке, где его уже ждут люди в костюмах «Адидас», которые заворачивают ему руки. Эти люди мне сразу же не понравились — больно усы у них прилизаны. Юные друзья милиции. Заберут — всю наличность вытрясут. А вот парень лет шестнадцати — перелез через забор и был таков.

Тем временем мусор подошел к франекам, прикурил, потрогал товар. «Нема Кшишека?», — спросил он. Франеки отрицательно помотали головами. Вскоре ЛИАЗ уехал, я поменял портреты композитора Сибелиуса на изображения вождя мирового пролетариата и пошел пить пиво.

Почему мусора не забрали меня? Очевидно, не за того приняли. Это часто случается с людьми. Как-то иду по Невскому со знакомой, а какой-то мужик в драпе забегает спереди и спрашивает: «Do you want to change money?». Ну, думаю, какой-нибудь ин пропился вконец. «Йес», — говорю.

«What currency do you have?» — «Рубли, — говорю, — рублей червонца два». Тут он перешел на очень красивый русский жаргон и исчез в толпе. Минуты через две подбегает, спрашивает, откуда я, кто я, зачем вернулся.

Не рассказал я ему про человека-нейтрино, продукт эпохи развитого социализма. Сказал — бог ведает.

А бога ведь, пожалуй, нет.

Кстати, о боге и о религии.

Пиво с успехом может заменить любую религию. Когда-нибудь львовские пивные дождутся своего Гиляровского. В «Мюнхене» большая очередь, «Три соска» далеко, и я иду на «Перевал».

Там я вижу Борю, Вову, Серегу, Нондия. Они уже берут. Полный, загорелый, начинающий уже лысеть Боря объясняет что-то пивной женщине, он полон такта. Вова одной рукой берет четыре кружки, проходит в следующий зал и занимает столик в углу. Я трогаю Борю за плечо. «А-а, здравствуй, кабаний», — говорит он и берет мой рубль. Мы ждем, пока спадет пена.

А из угла слышится Вовкин гогот: «…и грудь, я думал, вот такая. Она как легла, я сразу руки к грудям, думал, оттянусь, а груди — по сторонам, и в руках пусто.»

Я располагаюсь напротив Вовки.

«Ну как там дела в Питере?» — спрашивает он.

«Перестройка в полный рост, — отвечаю я, — местные сумасшедшие лечат общество от безумия».

Пивной разговор продолжается, Боря рассказывает анекдоты о Леониде Ильиче, Вова цепляет знакомых, я, как всегда, перехожу на очень плохой немецкий язык, извергая пословицы, поговорки и крылатые фразы эпохи третьего рейха.

Отоспавшись в комнате, снятой за тридцатку у шабашника-алиментщика, я еду к Екатерине.

Екатерина живет в общежитии, ей не нравятся усатые молодые люди. Не будучи таковым, я снискал себе ее добрые чувства. Правда, мой бестолковый образ жизни у кого угодно вызовет оторопь, поэтому наши отношения постепенно сходят на нет. Однако окончательно перестать встречаться с ней выше моих сил, ибо она — оазис спокойствия, здравого смысла и морали. А я ведь с ума сойти боюсь.

Однако, кажется, это последняя встреча. Я пою ее вином, а она не пьет, я лезу ей под юбку, а она вырывается, я несу какой-то бред, а она в ужасе смотрит мне в глаза, ибо в отличие от меня сознает бредовость этого бреда.

Ладно, мы идем в кафе и берем горячий шоколад. Чтобы облегчить ей разрыв со мной, я, безвольный человек, предлагаю ей заплатить три рубля. Она с облегчением платит, и мы расстаемся.

Боже, какая она была чистенькая и славная!

Я еду к себе в общежитие. Это общежитие института, куда страна опрометчиво послала меня работать. Я прописан в комнате с тремя интересными людьми. Один — рабочий-украинец (следовательно, националист) — повесил на стене цитату из Райха о сексуальной революции. Портвейн он очень любит. Другой — инженер — борется в институте за права человека. Он редактор «Комсомольского прожектора» и как-то выступил со статьей об отсутствии жилья для молодых специалистов и о нежелании администрации пойти им навстречу. Администрация прорабатывала его чуть ли не ежедневно, сняв, естественно, в тот же день клеветническую статью. На всех собраниях он оправдывался и говорил, что его неправильно поняли. Потом на собрании у коммунистов он раскаялся в содеянном и повесил на дверь комнаты огромный черный портрет Ленина с грустными глазами.

Когда во Львов приезжала моя мать, она говорила мне: «Игорек, что висит у тебя на стенке? Что это за женщина с микрофоном? Посмотри, — она с уважением показывала на стенку соседа, — Мусоргский. Цветы. Карта мира».

Зачем же мне вешать карту мира, если других стран не существует? Кто-то там что-то рассказывал, что где-то там был — так вспомните Жюля Верна или барона Мюнхгаузена. Англия, Франция, Албания, Америка? Не знаю. Докажите мне, что они существуют. Скажете, польское телевидение. А кто сказал, что оно польское? Передачи и из Москвы передавать можно. Слухи о жизни без паспортов и прописки — сильное преувеличение. Откуда негры берутся? Там у них, в Москве, лаборатории хорошо работают. Может, даже Комитет какой существует по дезинформации, чтобы вовсю создавать видимость, что существует заграница. Репортажи с Западного берега реки Иордан можно вести и из Чикмента. Для предвыборной кампании в США подойдет и Литва — не случайно американцев в кино играют литовцы. Зачем это надо? Мало ли зачем. Чтобы народу было интереснее жить, чтобы у народа была мечта о земле обетованной. А те, кто добивается права на выезд — забавные люди. Может, их прямо в космос запускают, как Белку и Стрелку. Земля, говорите, круглая? Возможно. Но вот поразмыслите хорошенько — никто из ваших знакомых в Сибирь или на Дальний Восток не ездил? Ездили. Через Урал, через Новосибирск, через Красноярск. А обратно как возвращались? По Балтийскому морю приплывали? Или через Одессу? Как бы не так. Через Красноярск, Новосибирск, через Урал возвращались. Вот то-то и оно, вот такая она круглая.

Я приезжаю в общежитие, я выпиваю с приятелем водки и ложусь спать там, где меня застала ночь.

Утром туманным иду на работу и узнаю, что вот-вот буду уволен. А что, давно пора. Вот уж полгода, как я пишу на работе рассказы. И, заметьте, вовсе не о том, как электрон бежит по цепи.

Валерий Андронович Шрайбман, ведущий инженер, рутинно берет с меня объяснительную записку об опоздании. «Без какой-либо уважительной причины», — пишу я.

Эх, что за записки я писал по весне!

«Я, такой-сякой, опоздал на работу на один час 58 минут в связи с тем, что волочил по улице крупный чемодан, что очень затрудняло передвижение».

Весна, весна!..

Но ведь невозможно писать рассказы восемь часов в сутки. Не графоман я. Зайдешь в курилку, поговоришь о культе личности, обсудишь с Карченко «Материалы по делу антисоветского право-троцкистского блока» — вот и день прошел. Печорин Григорий Александрович тоже служил в каком-то департаменте, хоть и считался лишним человеком. Завидую я ему — имел он три тысячи душ, а у меня нет и одной.