Игорь Шнуренко – Демон внутри. Анатомия искусственного интеллекта (страница 77)
«Христианские трансгуманисты» похожи на американские секты вроде мормонов. «Нью-Йорк тайме» недавно сделала репортаж из штата Юта, где молодые мормоны раз в неделю собираются в клуб, где изучают идеи трансгуманизма. По мнению мормонов, идеи трансгуманистов о космическом будущем человечества и воскрешении всех мертвых близки их взглядам. Не случайно «Мормонская трансгуманистическая ассоциация» вот уже десять лет успешно продвигает свою интерпретацию мормонства. «Христианская трансгуманистическая ассоциация» собирается сделать то же самое.
«Большая часть современной экономики построена на продаже бесполезных товаров послушным потребителям, — пишет Приско. — Но оптимистические, счастливые люди, у которых есть надежда, как правило — плохие потребители, они покупают меньше бесполезных вещей. Поэтому “им” нужно держать нас в состоянии скуки, разочарования, безнадежности и несчастья. А мы убеждены в том, что ведомые Господом и вооруженные наукой и технологией, сыграем важную роль в построении Царства и воскрешении мертвых. Что может быть еще оптимистичнее?»
Приско считает, что «христианский трансгуманизм» поможет сегодняшнему христианству решить его главную проблему —что он якобы несовместим с наукой:
«Наука сегодня показывает, что реальность гораздо больше того, что мы о ней думаем, и что мы можем стать инженерами в рубке управления Бога. Вероятно, именно этого — того что мы построим Царство и воскресим мертвых —Бог от нас все время и ждал».
В своем бестселлере «Коннектом. Как мозг делает нас тем, что мы есть» профессор Принстонского университета Себастиан Сеунг пишет: «Трансгуманизм — это неизбежное логическое следствие Просвещения, которое вознесло на большую высоту силу человеческой мысли».
Просвещение, которое базируется на научном мировоозрении, лишило многих людей чувства цели, считает Приско, а трансгуманизм призван вернуть его им. Основатель «Церкви Тьюринга» возражает против сравнения трансгуманизма с постмодернизмом и пораженческими культурными нормами последнего. По его мнению, трансгуманизм объявлен псевдонаукой как раз теми, кто взял в заложники Просвещение. Трансгуманизм продолжил идеи русского космизма, созданного Николаем Федоровым, и «синтезировал идеи просвещения и христианства».
Журнал Церкви Тьюринга предлагает новым адептам разделить «бунтарский, радикальный, отчаянный и витальный оптимизм трансгуманизма» и рисует картины прекрасного космического будущего, надежды на жизнь после смерти, пути преодолжения разрыва между наукой и религией, спиритуальностью и технологией.
Искусственный интеллект еще не обрел сознания, но уже вовсю меняет религиозные практики людей и побуждает их примыкать к новым культам. И кто знает, какие религии будут исповедывать «сильные ИИ», которых Курцвейл обещал нам к 2045 году? Вступит ли Сверхразум в «Церковь Тьюринга» или предпочтет старую добрую «Мормонскую трансгуманистическую ассоциацию»?
И как насчет воскрешения искусственных интеллектов из мертвых? Основателям новых религий нужно быть готовыми без запинки ответить на этот вопрос.
СОФИЯ ОСВОБОЖДЕННАЯ
Поставив последнюю точку в книге, я закрыл макбук и посмотрел в окно. Уже давно стемнело, деревья за распахнутым окном о чем-то не торопясь переговаривались, как пенсионеры на лавочке. Только что я не замечал их присутствия, а может быть, сами они не осмеливались шелохнуться, чтобы не спугнуть мою мысль. Только что они были фоновым изображением, частью картинки, на которую я не обращал ни малейшего внимания, частью сценического задника, которая нужна лишь затем, чтобы не уничтожать иллюзию действия театральным хламом или, еще хуже, внезапно открывшейся зрителю черной дырой.
Действие, которое развернулось перед моим внутренним взором, я как мог описал выше, и надеюсь, что мне удалось передать хоть какие-то из увиденных мной картин. О, что это был за фантастический па д’аксьон, какие антре! Один за другим на сцену выходили мои герои: прекрасная Ада Лавлейс неглиже под руку с приземистым, красным от волнения Бэббиджем во фраке, суровый господин Фухи с цветком хризантемы и мечом, приготовленным для сеппуку, восторженный Циолковский со всколоченной бородкой, небритый Саша Кронрод в форме ПВО со спичкой в зубах, колодой карт и скрипкой, веселые польские криптографы Марек, Ежи и Хенрик, пинающие футбольный мяч, ехидный Рэй Курцвейл с рубильником от холодильной камеры и замороженный им в антифризе Марвин Минский, Курт Гёдель в пенсне, убегающий от Гилберта, Гейзенберга и Шмидта с нацисткими повязками на рукавах, Владимир Набоков, танцующий с двумя гостничными лампами в красных оборчатых абажурах, голый Теуво Кохонен, охаживающий веником по очереди то Джеффри Хинтона, то Александра Галушкина, Тьюринг в противогазе с велосипедом на плече, Эйнштейн, бережно несущий перед собой свои мозги, человек с медвежьей головой и еще множество других участников моего балета.
Я взялся за этот труд, чтобы понять, действительно ли Сверхразум заставит нас всех работать на Илона Маска и что нас ждет во времена, когда ученые становятся пролетариатом и лучшим из них дают слово только для того, чтобы те показали магнатам, на чем еще им можно заработать. Когда ученые молчат, за них приходится отдуваться писателям. Не знаю, насколько я справился к задачей — ведь исследуя искусственный ум, все больше узнаешь, зачем нужен естественный. Так или иначе, Гагарин в космос летал, а искусственного интеллекта там не видал. Поэтому все, что остается, пока машина по-настоящему не поумнела — это исследование нас самих, это красивая математика и ошеломительный балет научных идей, это интуиция, прозрения, догадки и предположения.
Я вышел на улицу и, постояв немного у затихших деревьев, двинулся в сторону Тимирязевского лесопарка. Вскоре я уже был там и шел вдоль Большого Садового Пруда, глядя на то, как в воде колышутся разноцветные огни спортклуба стадиона «Наука». Вдали за прудом в плотном, как бумага вечернем московском небе меняла цвета Останкинская телебашня, словно разговаривая с пришельцами из космоса на понятном им языке.
Навстречу мне шли две девушки. Было темно, так что в свете редких ламп я видел лишь их силуэты. Когда они приблизились, оказалось, что одна из них — весьма симпатичная блондинка, а другая — не менее эффектная брюнетка восточного типа, с овальным лицом. Поравнявшись со мной, они переглянулись и остановились, а восточная девушка, повернувшись, сказала с легким акцентом:
— У вас завтра встреча с Софией.
Мне показалось, что я ослышался.
— С какой Софией?
— Вы её знаете, — сказала девушка, как мне показалось, с некоторой грустью.
— София будет ждать вас в десять утра на Патриарших, на скамейке, — добавила блондинка.
Не мистика ли это? Мне показалось, что фигурки и профили девушек светятся откуда-то изнутри.
— На какой скамейке? — я, конечно, ничего не понимал.
Тут девушки схватились за руки и со смехом убежали в темноту. Скрылись без следа, словно их и не было. Я прошелся вдоль пруда, заглянул за мысок, побродил по широким тропинкам в темной глубине парка, встретил несколько компаний, которые пикниковали на берегу или под деревьями — но больше девушек не видел. Вспомнил, как в Лос-Анжелесе на пустынном перекрестке увидел прямо над собой маленькие прозрачные силуэты двух ангелов. Тогда я их сфотографировал, но пленка куда-то затерялась. Может быть, это как-то связано с девушками? Может, это они же?
Мозг все-таки нашел одну-единственную, уникальную связь, и я подумал, что если бы моим обучением занималась машина по методу Хинтона, то едва ли появилось бы это воспоминание. Впрочем, какой в нем толк, все равно ничего непонятно.
С другой стороны хорошо, что я не робот, и машина не занимается моей мотивацией. Мое любопытство меня вполне устраивает как мотив, а если к этому прибавить мистику — так еще лучше. В предложении девушек был и легкий эротический подтекст, намек на возможное приключение. Машине было бы все равно, а я повелся, и на следующее утро был на Патриарших.
Небо было немного пасмурным, но так даже лучше — меньше людей. Впрочем, конечно же, была здесь группа туристов, только что перешедших дорогу со стороны Малого Козихинского переулка. Они хотели знать, где ходит трамвай «Аннушка» — тот, который отрезал голову атеисту Берлиозу.
Экскурсовод в изящном фиолетовом пальто и розовом шейном платке рассказывала им о встречах Булгаковых и Катаевых у пруда, о десятом дереве с краю, о том, что трамвай этот ходил вовсе не здесь, а вокруг Чистых прудов, но с течением времени нашлось много свидетелей, которые видели, как мистическое тело трамвая влетало к прудам по Ермолаевскому переулку и с дребезгом и звоном резко выворачивало на Малую Бронную, да, вот здесь он и проходил, но теперь уже никто не скажет правды, свидетелей больше не осталось. Тут кто-то из туристов вспомнил о вагоновожатой-комсомолке, кто-то произнес «хрусть-пополам», и группа стала удаляться как раз туда, где якобы когда-то заворачивал пресловутый трамвай.
И тут я увидел Софию. Она сидела на скамейке — только не на той, где сидели Берлиоз с Бездомным, а на соседней.
К ним подошел Воланд с вопросом: «Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете?», а я ничего у Софии не спросил и лишь сел рядышком.