Игорь Шнуренко – Демон внутри. Анатомия искусственного интеллекта (страница 45)

Так что драйву нынешней «Железной пяты» больше соответствует идеология трансгуманизма, в которой может найти свое чуть ли не каждый, от мормонов до буддистов последнего призыва. На первый взгляд, трансгуманизм напоминает взгляды космистов и французского антрополога Тейяра де Шардена, но на самом деле идеология эта куда ближе к функционализму, в основе которого лежит сведение сознания к набору программируемых ощущений и отрицанию свободы воли.

Это не удивительно — ведь по мере того как технические системы усложняются, растет искушение найти какой-то общий принцип, который бы объяснял их поведение, а желательно еще и предсказывал будущее.

Свободы воли нет, если в мире господствует предопределенность, то есть детерминизм. Эта идея нужна и для того, чтобы не глядя снести преграды на пути новых технологий, какие бы угрозы они не несли. Именно поэтому технократические элиты спонсируют преклонение перед детерминизмом в науке и философии. Это происходит даже в политической философии, где распространены идеи элитизма или, что практически то же самое, теории заговора. Ведь эти подходы отличаются друг от друга лишь именами реальных властителей. Неважно, национальное это правительство или «глубинное государство», МВФ, Госдеп, Федеральный Резерв или «Бильдербергский клуб». Если миром правят и всегда правили элиты, тайные общества или рептилоиды, сопротивление бесполезно.

Когда Алексис де Токвиль в своей «Демократии в Америке» описывал механизмы функционирования власти и общества в США, он, в общем-то, не ждал ничего хорошего от «тирании большинства». Хотя этот французский аристократ вряд ли предполагал, что технократические элиты так скоро установят диктатуру почище знакомых ему Бурбонов, раздавая толпе хлеб, отвлекая ее на зрелища, контролируя каждый шаг людей и жестко пресекая любые вызовы своей все более деспотической власти.

«Воздух здесь пропитан корыстолюбием, и человеческий мозг, беспрестанно отвлекаемый от удовольствий, связанных со свободной игрой воображения и с умственным трудом, не практикуется ни в чем ином, кроме как в погоне за богатством» — так описывал он Соединенные Штаты, и это положение не особенно изменилось и сегодня. Но интересно, что сегодня новая волна индустриализации, вызванная четвертой промышленной революцией, привела к власти технократов, которые явно тяготятся системой обновления американских элит, описанной еще Питиримом Сорокиным в XX веке. В условиях острой экономической и политической конкуренции такое обновление происходило довольно быстро, хотя какие-то династии сохранялись. Теперь же владельцы и акционеры Google, Facebook, Amazon, Apple и других подобных компаний стремятся к закреплению своих монополистических позиций, к переходу экономической модели на рентную экономику, обладающую чертами феодализма: в ней практически все население будет платить этим компаниям ренту, как когда-то крестьяне за свой надел, просто за возможность просто жить в обществе и, как бонус, трудиться. Труд при этом будет превращен не в право, а в привилегию, требующую особого дозволения и, вероятно, постоянного подтверждения лояльности системе — на манер некоего дворянства.

В странах капиталистической периферии, например, в России, эти тенденции, пожалуй, выражены еще яснее—на их примере можно видеть, как новый феодализм становится тормозом на пути роста благосостояния общества в целом. При этом и в центре, и на периферии все чаще приходится слышать фразу «другого пути нет», знакомую по речам культового британского политика, иконы правых Маргарет Тэтчер, в которых она обосновывала разгром социального государства и торжество неолиберальной идеологии.

Научный и технологический детерминизм, идущий рука об руку с новым элитизмом и неофеодализмом, совершенно не нов, это была распространенная точка зрения во времена предыдущего европейского идейного кризиса, который сопровождал вторую промышленную революцию. Можно вспомнить венского философа и физика Эрнста Маха, который в свое время оказал большое влияние на молодого Эйнштейна. Мах видел задачу науки лишь в том, чтобы организовать данные опыта как можно в более экономном порядке. У науки, по Маху, нет другой осмысленной цели, кроме наиболее простого и наиболее экономичного представления фактов.

Мах предсказал «фабрики ученых», которые мы видим сегодня от Китая до Соединенных Штатов — множество институтов, где сотни тысяч исследователей решают задачи, раздробленные на тысячи мелких проблем. Десять авторов одной работы в современном научном мире — это норма, исключением стала бы борьба личностей, когда-то двигавшая науку, такая, как противостояние Ньютона и Лейбница. Мах настаивал:

«Любое знание не может быть наполнено разумом одного человека, ограниченного продолжительностью человеческой жизни и наделенного лишь конечными силами, если он не прибегнет к жесткой экономии мысли и тщательному собиранию экономно упорядоченного опыта тысяч сотрудников».

Мах близок сегодняшним контролерам и администраторам науки тем, что относился к ней как к обычной профессии, где люди получают зарплату за сколько-то человеко-часов. В его время, в конце XIX века, ученые были иконами, их обожествляли, наука считалась призванием титанов, которые на глазах меняют мир. Мах стремился избавить науку от этого романтического ореола.

«Если говорить о конкретных результатах, то наука не дает нам ничего нового, к чему мы не могли бы прийти, затратив достаточно много времени безо всяких методов», писал он.

Отсюда уже понятный путь к созданию науки будущего, которая вполне может обойтись без ученых —достаточно машин, которые сами все прекрасно обсчитают, обнаружат тенденции, их проанализируют, выведут из них законы и создадут на их основе новые, еще более могущественные и умные машины. Наука без ученых открывает захватывающие перспективы перед теми, кто собирается ей управлять — ведь нет ученых — нет и манифестов, нет утечек знаний на сторону, нет и неприятностей из-за слишком самостоятельной позиции авторитетных людей науки.

Конечно, взгляды Маха напоминают скептические взгляды Витгенштейна на философию, что неудивительно. Оба были венцами, оба искали точку опоры в мире, который вот-вот рухнет в пропасть войны и тотального распада.

С Махом, надо сказать, ожесточенно спорил Ленин в известной своей работе «Материализм и эмпириокритицизм». Ленин, как это ни покажется парадоксальным, при всем своем материализме в полемике отстаивал подходы традиционного немецкого философского идеализма, который всегда чувствовал напряжение между системой и свободой и в своих самых лучших проявлениях все-таки выбирал свободу.

БЫТЬ ИЛИ БЫТЬ ИЛИ БЫТЬ...

В пьесе Шекспира «Гамлет» главный герой организует свою рекурсию. Его цель должна впечатлять математиков, криптологов и специалистов по искусственному интеллекту: принц хочет установить истину в мире, где никто не говорит правду. Перед сложностью задачи меркнет известная специалистам блокчейна задача византийских генералов!

Призрак отца, в реальность которого Гамлет Гамлетович верит не до конца, рассказывает ему о том, что умер не своей смертью, а был убит родным братом, дядей Гамлета Клавдием. Но верить ли призраку— а вдруг это сам Князь Тьмы? У каждого из остальных героев есть своя история, чтобы поведать миру — но вот беда, все эти истории противоречат друг другу. Ничто не стыкуется, все врут всем. По идее принц мог бы и дальше жить как все, но он, во-первых, хочет выжить в мире, где близость к трону таит огромную опасность, а во-вторых, он революционер. Ему не нравится его время, его век, и больше всего он презирает самых лояльных представителей современности, Розенкранца и Гильденстерна — презирает настолько, что не останавливается перед ненавистной ему ложью, чтобы лишить их жизни. Он подменяет и подделывает письмо, в котором от имени дяди приказывает убить своих одноклассников.

Итак, чтобы добраться до дна своей экзистенциальной проблемы, Гамлет использует актеров. Его рекурсия — это театр, копия королевского двора и одновременно поставленное перед этим гибнущим двором зеркало. Актеры разыгрывают историю, которую знают многие, но о которой принято молчать: вот вам правда, узнаете? Гамлет и друг его Горацио, антиподы Розенкранцу и Гильденстерну, сами становятся датчиками, улавливающими сигнал от Клавдия. Есть обратная связь, театр отразил реальность и переслал изображение реальности дальше. Хотя если вдуматься, на самом деле не изменилось ничего: за несущественными исключениями, все всё и так знали, и знали, что другие знают, и притворялись, чтобы сохранить жизнь. Так и будут дальше притворяться, не правда ли? Конечно, Гамлету грозит смерть — но разве не грозила ему и раньше, как ближайшему наследнику трона?

Не в этом ли «не изменилось ничего» и заключается суть рекурсии? В дурной бесконечности, вечном повторении одного и того же, в модной сегодня идее, что всё идет по кругу.

Но что же происходит дальше? А дальше Гамлет принимает неожиданное решение, силой вырываясь из дурной бесконечности. Убивая крысу-Полония, он, с одной стороны, создает еще одну галерею отражений. Ведь теперь не только Гамлет должен мстить за своего отца, но и Лаэрт — за своего. За Полония. Как наш бунтарь Гамлет и его биограф Горацио отражаются в паре взаимозаменяемых конформистов Розенкранце и Гильденстерне, так пара Гамлет-сын и Гамлет-отец отражается в двоичной системе Лаэрт-Полоний. И мать Гамлета Гертруда, которая хочет все забыть и сохранить жизнь, отражается в Офелии, которая платит жизнью за то, чтобы все помнить. Возможно, люди дробятся и отражаются друг в друге и без всякой драматизации, но получается, что уникальность каждого человека, в которой он убежден — это заблуждение. Все отражаются во всех, а слепая эволюция губит тех, кто не хочет отражаться. Вот он, тот самый момент «быть или не быть» — затеряться в отражениях или разбить зеркало?