Игорь Шенгальц – Русская фантастика – 2018. Том 2 (страница 73)

Глаза.

Я резко дёрнулся наверх, сталкиваясь головой с Натаниэлем.

Он даже не отшатнулся от внезапного удара, а, наоборот, застыл на мгновение, глядя на меня сияющим взглядом, который был громче любых слёз или слов.

Между нами снова была стена из молчания, разделяющая два мира: его и мой. И я даже не знал, какой из них в эту секунду был менее реальным.

Но Натаниэль вдруг сверкнул самым невероятным светом из всех, какие я только видел, и прижал меня к себе, сломав любые преграды, которые разделяли нас.

И даже если бы его прикосновения могли ранить меня, я ни за что не оттолкнул бы его в этот момент.

Согнув непослушные руки, я осторожно обнял Натаниэля в ответ так, как будто он был чем-то невесомым и хрупким.

Удивительно, но мы тоже были вне пространства и времени, и в эту секунду каждый из нас мог лишь прошептать, не веря самому себе: «Ты жив, неужели ты правда жив?»

Сжав теплую руку Натаниэля своими ледяными пальцами, я проговорил тихо:

– Скажи… почему ты позволил им стрелять в себя?

– Я. – Он прислушался к звукам моего голоса, так, словно не надеялся услышать его снова. – Просто я не мог сказать то, что они просили.

– Что? – У меня перехватило дыхание от удивления, и я рассердился на Натаниэля так, как сердятся на маленьких детей. – Да какая разница, что бы ты им сказал? Это… это не стоит твоей жизни.

– Нет. – Он покачал головой и произнёс твердо: – Я – Писатель. И все мои слова имеют значение, все они стоят моей жизни. Но ещё… знаешь, я хотел быть таким, как ты.

Мне вдруг безумно захотелось посмотреть Натаниэлю в глаза и безжалостно сказать: «В чём именно ты хотел быть как я, идиот? Неужели умереть и сдаться?»

– Мне нужно было научиться смотреть опасности в глаза. Последний шанс в моей жизни, – он словно нарисовал словами картину из воспоминаний, где я лежал на асфальте, вытирая кровь с разбитой губы. – Я хотел быть смелым, как ты. Не закрывать глаза, понимаешь? Я… я не хотел умереть трусом.

Натаниэль посмотрел на меня так, как будто теперь только я мог простить его, сказав, что поступил бы так же, как он.

И с этого мгновения я уже не мог обвинить его в том, что он поступил безумно глупо, подвергая свою невероятную жизнь опасности, чтобы доказать самому себе и Вселенной, что может быть таким же бесстрашным, как я.

Я только прошептал в ответ, чувствуя, что в моих глазах сияют натаниэлевские звездочки:

– Скажи, ты ведь до сих пор думаешь, что я изменил твою жизнь? Нет, это ты изменил мою.

– Обещай мне, – тихо попросил Натаниэль. – Что бы ни случилось, обещай, что никогда больше не будешь жалеть, что ты не такой, как все. Обещай не жалеть, что ты – это ты. Никогда не проси за это прощения. Ни у кого. Хорошо?

– Обещаю, – прошептал я.

И он улыбнулся, словно всю жизнь мечтал услышать именно эти слова, а я внимательно посмотрел на Натаниэля, осознавая, что он одет слишком легко для ночных прогулок под дождем.

Его волосы потемнели от воды, и тяжелые капли иногда падали на промокшие рукава невероятно лёгкой рубашки.

– Как мы попали сюда? – стараясь сосредоточиться на вопросе, поинтересовался я.

– Меня привел Фаллен, – счастливым тоном ответил Натаниэль, смешным движением убирая мокрые волосы с лица. – Он пришёл ко мне. И… я не знаю как, но он сказал, что я нужен тебе. Видишь, я здесь? И, знаешь, сейчас приедет «Скорая», ты ведь не против?

Я кивнул, совершенно пропустив мимо ушей последний вопрос, и с улыбкой посмотрел сначала на Фаллена, а потом на Натаниэля, сияющего незнакомым и прекрасным холодным светом, таким же, как его любимые и молчаливые звёзды на небе.

– Значит, теперь ты тоже можешь видеть Фаллена?

Натаниэль радостно вздохнул и, рассмеявшись, сказал:

– Да, я могу, как ты, – а потом добавил, словно продолжая еще какую-то свою мысль: – Я… я так устал.

– Устал? – тихо переспросил я. – Тогда тебе надо отдохнуть. Может быть, ты полежишь рядом со мной?

Натаниэль с сомнением посмотрел на свою промокшую под дождем одежду, но потом, повинуясь моей безмолвной просьбе, медленно опустил голову на подушку.

В эти мгновения он был невероятно теплым и совершенно невесомым. И я уже не мог бы его удержать – только смотреть, как он ускользает куда-то в бесконечность, словно звезда пред самым рассветом.

Натаниэль провел рукой по моей щеке, вытирая случайные слёзы, и сказал немного грустно:

– Я не хочу прощаться.

И мы вместе закрыли глаза, проваливаясь в темноту, такую же холодную, как мои руки, которые невольно сжались в кулаки, словно протестуя против белого света фонарика, отраженного в моих насильно открытых глазах.

Натаниэль спал, немного отвернувшись от меня и положив руку под правую щеку, как маленький ребенок.

Он улыбался невероятно спокойной улыбкой, а от его локтя вверх тянулась трубочка к капельнице. Казалось, что он всё ещё был здесь, но я знал, что, что бы люди в белых халатах ни сделали, Натаниэль уже никогда не проснётся.

Надо мной наклонился мужчина со стетоскопом на шее, и я, заглянув в его испуганные серые глаза, прошептал назло самому себе и всему миру:

– Оставьте меня, спасайте Натаниэля.

Он умер за несколько минут до полуночи именно в тот день, когда должен был умереть.

Я столкнулся плечом с кем-то из людей, но, не заметив этого, продолжил идти вперед навстречу солнцу, впервые восходящему в мире, где больше не было Натаниэля.

Мы ведь даже не попрощались.

Я сел на скамейку и посмотрел на часы, висящие на столбе. Мне были отвратительны стрелки, издевательски отсчитывающие всё новые и новые секунды.

Безумно хотелось взлететь, взмахнув невидимыми крыльями, и со злостью разбить стекло, закрывающее циферблат, чтобы тысячи осколков впились в мои окровавленные руки и причинили боль, способную заставить меня кричать или плакать.

Больше не было никаких вопросов и ответов.

Натаниэль умер. Он умер ещё тогда в моем сне – это я нажал на курок и убил его. Убил, потому что на самом деле смерти боялся я, а не он.

Если бы мне хватило смелости выстрелить в самого себя или переписать историю, отдав мою жизнь в обмен на жизнь Натаниэля, тогда…

– Ты был бы сейчас жив, – обречённо прошептал я.

В груди появилось новое чувство. Оно было страшнее раздирающих изнутри рыданий или бесконечной пустоты.

Огненная ярость наполнила мои лёгкие раскаленным металлом, и, впервые в жизни, я засиял ослепительным красным цветом, сжигающим меня изнутри чувством полного контроля, не ведающего жалости или правды.

Я не смог бы ответить, откуда появился Драшов, потому что запомнил лишь, как рассмеялся, когда увидел его, задыхаясь от ненависти к нему и к самому себе.

Мой смех звучал настолько неестественно и громко, что, кажется, весь мир в это мгновение смотрел на меня с ужасом, который отражался в бесцветных глазах Драшова, испуганно отшатнувшегося назад.

Не прекращая улыбаться, я поднялся на ноги и проговорил спокойно и негромко, словно читая короткий смертный приговор:

– Поздно убегать.

И он застыл на месте, резко и неестественно прижав побелевшие руки к телу, от того, что невидимые верёвки, созданные мной, затянулись узлами вокруг его запястий и лодыжек.

– Страшно? – злорадно спросил я, скрестив дрожащие руки на груди.

Он ничего не ответил, лишь болезненно скривив уголки рта, понимая, что не может говорить по своей воле – теперь я решал, достоин ли он произносить что-либо вслух.

– Мне тоже страшно, – я снова рассмеялся, наблюдая за тем, как Драшов бледнеет от ужаса.

Я мог задушить его одним лишь взглядом. Я хотел задушить его. Мне нравилось наблюдать за мучениями Драшова, читая в покрасневших глазах его последние мысли, в которых до смешного наивно звучала всего одна фраза: «Это все сон. Это сон».

– Мы никогда не проснёмся. – Я впился ногтями в свои ладони, царапая их до крови, но продолжая говорить ледяным, не ведающим сочувствия тоном. – Мы умрём, и нас никто не будет помнить. Такие, как мы, не становятся звёздами, способными слышать с неба голоса живых людей.

Сказка, рассказанная Натаниэлем, внезапно приобрела новый смысл, прозвучав из моих уст как холодное обвинение. Как будто Натаниэль сам в это мгновение говорил со мной моими же словами, теперь вдруг упрекая в посредственности.

– Проси прощения! – отчаянно произнёс я. – Проси прощения за то, что ты такой, как все!

– П… Прости, – умоляюще прохрипел Драшов, совершенно не понимая, что именно и кому он говорит.

И хотя я стоял рядом с ним, я всё равно был совершенно один во всей Вселенной, которая была во мне настолько разочарована, что даже не пыталась услышать мои отчаянные крики о помощи.

– Нет, не у меня. Проси прощения у Натаниэля! Проси так, чтобы он услышал! – Я сжал зубы, чувствуя, как из моих глаз катятся горячие слёзы.