Игорь Шенгальц – Русская фантастика – 2018. Том 2 (страница 69)

Зимой, в одиннадцатом классе, он вдруг перестал готовиться к поступлению в медицинский и, совершенно забросив учёбу, начал работать над каким-то сложным и запутанным романом – о гении, не сумевшем найти своё место в жизни и погибшем нелепо и случайно.

Основная идея была в том, что смерть главного героя была единственным спасением от серой жизни, которой и сам Натаниэль когда-то так боялся.

Ему отказали одно за другим четыре издательства, отметив, что стиль произведения весьма неплох, но сюжет слишком нагроможден и полон наивной философией, которая интересна разве что некому избранному кругу читателей, который вряд ли получится найти.

Кроме того, Натаниэлю советовали пойти учиться в литературный институт или попробовать поискать более приземленные сюжеты, с персонажами, в основе которых лежали бы реальные люди.

После очередного вежливого письма с отказом в публикации Натаниэль порвал распечатанную версию романа, а потом в бессилии долго зачеркивал ручкой уцелевшие строчки, калеча собственные слова и покрывая их слоем чёрной краски.

Он больше никогда ничего не писал.

Когда Натаниэль не поступил в университет, то даже не расстроился по этому поводу, словно и не стремился туда.

В 2018-м его забрали в армию, и он погиб во время тренировки по стрельбе, получив смертельное ранение в грудь.

Моя мама никогда не любила Виктора по-настоящему, точно так же, как он не любил её. Они наигрались в отношения ещё до рождения их самовлюбленного и недалекого сына.

Каждый чувствовал себя чужим и ненужным – Виктору ещё много лет предстояло ждать встречу с Лерой, в сердце мамы навсегда осталось пустое место для Александра, с которым ей не было суждено познакомиться в этой жизни. Равно как и увидеть когда-нибудь меня.

Нас просто не существовало.

Я прислушался к биению сердца Александра. Мы снова были на грани жизни и смерти. Всего в одном невесомом мгновении от совершенно другого будущего.

И меньше всего меня волновало то, что в этой новой истории мне не было суждено появиться на свет. Гораздо сильнее я боялся той пустоты, которую видел в глазах Натаниэля, в глазах моей мамы и её абсолютно посредственного сына, родившегося вместо меня.

Больше всего мне было грустно из-за Натаниэля, как будто в эти мгновения в моих руках была и его судьба. Судьба, которая должна была измениться значительнее, чем у любого из тех, кого коснулась бы сегодняшняя смерть под сентябрьским небом, усыпанным загорающимися звёздами.

– Ты прав, так не должно быть! – тихо произнёс я, представляя, что бы сказал Натаниэль, если бы попытался спасти мою жизнь. – Не делай этого. Ты сильный. Почему ты сдаешься?

– Я ненавижу себя, – в глазах Александра появились слёзы, а дрожащая рука с пистолетом опустилась вниз. – Ты же знаешь, моя жизнь и я сам проданы, а всё, что я могу, – это надеяться, что Ангелина никогда не узнает о том, какой ценой спасена её жизнь. Я ни о чём не жалею, но больше я не смогу смотреть в глаза ни ей, ни маме, ни отцу. И я уже много месяцев не могу играть на скрипке, – он говорил каждое слово так, как будто читал собственный смертный приговор, а потом сказал мне: – Но сегодня ты снова рядом, здесь, в моей голове. Помнишь, ты сказал когда-то, что, возможно, пришёл спасти мне жизнь… Что мне нужно делать?

– Беги. Бросай всё и беги.

Александр растерянно посмотрел по сторонам, а потом, кивнув, уверенным движением поднял с земли футляр и, сунув туда пистолет, со злостью выкинул его куда-то за деревья, следуя моему совету буквально.

Пролетев несколько метров, футляр стукнулся о ветку дерева и провалился куда-то под землю, став совершенно незаметным под слоем прошлогодних листьев.

Александр проследил взглядом за этим недолгим полётом, а потом развернулся и, устало опустив голову, пошёл в сторону железнодорожных путей.

Предстояла последняя теплая ночь ранней осени.

С неба сверкали звёзды. На мгновение мне показалось, что где-то среди них сиял, внимательно наблюдая за мной, ещё не родившийся Натаниэль.

Александр долго молчал, а потом вдруг, тоже посмотрев на небо, спросил:

– Если я все брошу, если смогу убежать, разве я не сделаю хуже? Ты должен знать, есть ли у меня хоть сколько-нибудь счастливое будущее.

– Есть, оно есть, – негромко ответил я, ощущая незримое присутствие Натаниэля, который тоже каким-то невероятным образом говорил эти слова Александру вместе со мной. – Я не знаю всего, что будет дальше, но однажды каждый из нас встретит необыкновенного человека. В этом и будет смысл. И тогда мы поймём, что всё было не зря. Ты мне веришь?

Прижав руки к груди, мой восемнадцатилетний папа вдруг радостно рассмеялся и произнёс шепотом:

– Я верю. Анна, мы обязательно встретимся. Прости меня…

Перед глазами пронеслись события последних часов: то, как я упал на кровать рядом с папой, прошептав, что устал и хочу домой, и то, как меня посадили в машину, даже не пытаясь растормошить, а теперь каким-то невероятным образом я оказался спящим на кровати Натаниэля.

Удивительно, но я словно наблюдал за собой со стороны, отлично осознавая, что нахожусь сразу в двух местах одновременно.

Но кто из нас Первый Я? Который Я – Настоящий?

В окно светило утреннее солнце, а за письменным столом, положив голову на руки, спал Натаниэль.

Мне было необходимо рассказать ему что-то невероятно важное, касающееся нас двоих.

Я боялся, что мысли, как яркий сон, потускнеют и забудутся, и тогда снова придется начинать всё сначала.

Протянув руку к Натаниэлю, я потряс его за плечо. Он зажмурился от моего прикосновения, а потом резко открыл глаза и сказал то, что я почему-то ожидал услышать меньше всего:

– Привет!

– Привет, – эхом ответил я, с такой интонацией, словно только что вернулся из невероятно далекого путешествия.

– Как ты себя чувствуешь?

– Чувствую… – снова повторил я, стараясь понять, что ощущаю в данный момент, а потом произнёс удивленно: – Я чувствую тишину.

– Тишину?

– Да, – радостно подтвердил я. – Голоса… они… они больше не перебивают друг друга.

– А я, – Натаниэль вдруг улыбнулся. – Я ведь теперь тоже слышу их.

Я хотел сказать язвительно, что сочувствую, но его слова прозвучали так, как будто он мечтал услышать от меня что-то хорошее или хотя бы почувствовать одну сотую долю его собственного восхищения мной.

– Ты и так особенный, – мне стало смешно от того, что Натаниэль ждет от меня одобрения, словно маленький ребёнок, который научился чему-то необыкновенному. – И чтобы быть особенным, тебе совершенно не обязательно слышать голоса.

Он хотел что-то ответить мне, но не успел, потому что дверь в комнату открылась, и к нам заглянула его мама.

Почему-то в этот момент я увидел в ней не взрослую женщину, а ту самую маленькую девочку, которую Александр велел мне оберегать в его отсутствие.

– Я должен кое-что объяснить, – тихо сказал я, обращаясь скорее к пятнадцатилетней Ангелине, чем к натаниэлевской маме, которая села рядом со мной на кровать. – Он просил сказать тебе правду, потому что Александр очень любит тебя. Любит настолько, что спас тебе жизнь, когда весь мир отказался бороться. Поверь, если бы существовал какой-то другой способ, Александр не поступил бы так, – я вздохнул, негромко пересказывая самое главное из того, что видел. – Понимаешь? Но он настолько сильно любит тебя, что отказался ради твоего спасения не только от музыки, но и от самого себя. Помнишь сказки о звёздах и путешествиях во времени? Это Александр. Он заботился и оберегал тебя, даже когда был далеко. Ты… ты прощаешь его?

Мама Натаниэля не плакала, внимательно вслушиваясь в мой сбивчивый монолог, а потом встала на ноги и, закрыв рот рукой, словно пытаясь сдержать крик, быстро вышла из комнаты. Я посмотрел на Натаниэля, почему-то ожидая увидеть осуждение в его глазах.

– Не беспокойся, всё правильно, – удивительно твердо произнёс он. – Это их история. И мама заслужила знать правду. Если бы у неё был выбор, я уверен, она хотела бы услышать то, что ты рассказал. Но… ты сам не жалеешь о том, что узнал?

– Нет, – я отрицательно покачал головой. – Ни одного мгновения. Я знал правду с самого начала. С детства. Просто не мог вспомнить. Вспомнить о том, что Фаллен – это я.

Дверь в комнату снова открылась, и к нам на цыпочках вошла Алиса.

– Мама больше не грустит, – прошептала она, обращаясь куда-то в бесконечность. – Но теперь ты должен поехать с ней к Александру, хорошо?

– Хорошо, – не смея спорить или сопротивляться её бесконечно правильным и важным словам, согласился я.

Она улыбнулась и, повернувшись к Натаниэлю, вдруг спросила:

– Можно ещё детальки?

– Можно, – он подошёл к ящику стола и достал несколько частей пазла со стены, которые Алиса, встав ногами на его кровать, удивительно быстро добавила в пустые окошечки. – Осталось, – она пробежалась пальцами по картинке, – 95 частичек. Это… примерно две главы, да?

– Ага, – Натаниэль кивнул и посмотрел на меня. – Видишь, это фотография, как моя книга. 2000 пазлов. 2000 предложений. Осталось дописать совсем немного. – Он протянул мне фиолетовую папку. – Но ты всё равно можешь прочитать.

Я знал, что вижу папу в последний раз.

Теперь он просто лежал на кровати, рядом с которой стояла нетронутая порция еды и чашка с водой.

Александр почти не светился, а только мерцал тусклым сероватым огнём. Но даже в этом бледном свете я видел прекрасное сияние восемнадцатилетнего папы, играющего на скрипке для Ангелины.