Игорь Шенгальц – Русская фантастика – 2018. Том 2 (страница 68)
– Я многое могу и очень быстро учусь. Правда быстро.
– Не переживай, – Марат выпустил в лицо Александра струйку ядовитого дыма. – Я умею рассмотреть таланты. Не разочаруешь меня – сможешь купить себе тачку или свалить за границу с подружкой. Ты что-то говорил насчёт того, что я не смогу окупить твои расходы, – вынув папиросу изо рта, он сделал вид, что ему интересно. – Правда, боюсь, ты не справишься с работой. Обычно я не нанимаю случайных… мальчиков. Но сегодня, пожалуй, сделаю исключение. Ну так что, зарплата устраивает?
– Нет, не устраивает, – сердито проговорил Александр, одурманенный дымом папиросы.
– Неужели? И где же тебе предлагали больше?
– Нигде, – снова вдыхая ядовитый дым, проговорил мой восемнадцатилетний папа. – Вы предлагаете 100 долларов в месяц, если я вам подойду, но этого мало, мне нужно 1000 до первого июля.
– 1000 долларов. И ты даже не спросишь, какого рода работу я предлагаю? – В голосе мужчины зазвучали нотки иронии, но через секунду он как будто пожалел о том, что сказал.
Но Александр проигнорировал всё сказанное:
– Мне нужно оплатить операцию сестре. – Его глаза покраснели, а язык не хотел подчиняться.
– Что ж, в таком случае постарайся. А то малышка умрёт. Кроме меня, вряд ли кто-то заплатит тебе такие деньги за столь короткое время. – Худой человек снова слегка наклонился и подул дымом в лицо Александру. – Ты ведь сопляк. Очень везучий сопляк. Если твоя сестра хотя бы вполовину такая красивая, как ты, думаю, её стоит спасти. Ну что… ты согласен поработать на меня?
Александр глупо улыбнулся.
Конечно, согласен.
– Здесь нет никакого Александра. Понятно? Переступая порог моей студии, ты становишься моей игрушкой, как любой из здесь присутствующих, – худой человек с рубином на большом пальце дважды сделал акцент на слове «моей».
– Но…
– Вот договор с твоей подписью и число. Хочешь, прочти ещё раз вслух? Нет? Хорошо. А чтобы тебе было понятнее, я в первую очередь лишу тебя имени. Лександр… Всё же длинно. Лекс. Твое имя новое Лекс. Понятно? Правила такие: волосы не красить и не стричь – надо будет – тут всё сделают. Никаких татуировок без моего личного разрешения. Также нельзя драться. За лишние синяки или засосы я тебя по меньшей мере убью. Даже мои гримеры не всемогущи. И обязательно спать по ночам. Круги под глазами и усталость я не приветствую. – Марат взял Александра за подбородок, заставляя его слегка запрокинуть голову. – У тебя прекрасные глаза. Такие опасные. Я просто влюблен в них, – он наклонился к моему восемнадцатилетнему папе, словно собираясь поцеловать его в губы.
Александр отпрянул, напрягая все мышцы, и прошептал:
– Не трогайте меня.
Марат снова рассмеялся громко и весело, как будто Александр сделал что-то крайне смешное:
– А ведь и не скажешь, что ты такой недотрога. Обычно куколки ломаются уже через пару недель на моей работе…
– А я вам не фарфоровая куколка, – сверкая непередаваемой злобой, проговорил Александр.
– Что, думаешь, такая жизнь тебя не разобьёт? Одни осколки останутся. Это бизнес. Всё продается и покупается. Ты продаешься.
– Нет.
Марат удивлённо посмотрел на него, перестав смеяться:
– Ты ещё и споришь? Остальные слова пискнуть поперёк не смеют, а ты споришь со мной. Малолетка. Ты уже проиграл. Не лучше и не хуже всех, кто тут. Такая же красивая картинка, не более. Ты уже сломан. Я уже купил у тебя твоё имя. И ты не сопротивлялся. Не сопротивлялся, знаешь почему? Потому что ты хоть и гордый, но смышленый мальчик. А теперь я куплю у тебя поцелуй. Согласишься, я выплачу тебе необходимые 1000 долларов. Будем считать это… благотворительностью. А эмоции прибереги для своей мамочки. Здесь таким, как ты, разрешено только стонать и плакать. Потренируйся на досуге. На сегодня свободен.
Если вы заплатите полную стоимость до конца недели, то с 15 июня мы сможем приступить к лечению.
– Ты пришёл? – Марат впустил Александра в прокуренное помещение. – Неужели ты все-таки продаешься? 1000 долларов, дорогая игрушка, не находишь? Мои остальные мальчики так много не зарабатывают. Выходит, ты всё-таки лучше их, раз столько стоишь, но… ведь интересно получить что-то недоступное, а тебя оказалось купить проще, чем я думал.
Александр молчал, сначала яростно, но с каждой секундой все больше бледнея.
– Ладно, уходи, – худой мужчина с рубином на большом пальце затянулся очередной папиросой, наполняя и без того опьяняющий воздух новой порцией какого-то неизвестного яда.
Мой восемнадцатилетний папа не пошевелился.
– Уходи, – курящий, казалось, разозлился. – Проваливай, тебе говорят.
– Вы правы, – Александр сжал зубы и посмотрел в глаза Марату. – Только вы не сломали меня. Нет. Вы убили меня. Уничтожили. Я ненавижу себя. Моя семья возненавидит меня, когда узнает. Моя сестра возненавидит меня, – он беззвучно закашлялся, как будто от дыма, пытаясь скрыть слёзы. – Я уже умер. Поэтому меня нельзя купить. Я с первого дня знакомства с вами продал свою жизнь, и теперь я уже ничего не стою. Поэтому я должен спасти сестру. Меня уже нет, но она должна жить.
– Жаль, – Марат встал и проговорил это с ироничными нотками в голосе. – Жаль, что болтливым тебя делают только наркотики. Мне нравится, как ты говоришь. Очень трогательно. Попробуй ещё разжалобить меня – с детства не плакал, а ты так вдохновенно рассказываешь о том, что я тебя убил. Я думал, гордые мальчики не жалуются. – Он наклонился к самому лицу Александра и проговорил, почти касаясь губами его уха: – Жалко разбивать такую прочную куклу. Разобьешься на такие мелкие кусочки, что никто потом не склеит. Даже я. А я ведь люблю тебя. И пока не наигрался. Завтра я анонимно оплачу счёт на лечение твоей сестры. Можешь считать это благотворительностью… Впрочем, думай что хочешь, мне всё равно. Так или иначе, по контракту ты никуда не денешься от меня как минимум до сентября. А дальше – посмотрим. Но не надейся, что я отпущу тебя, – он усмехнулся, подталкивая Александра к двери, а потом добавил: – Поцелуй от меня сестренку, ладно?
Короткий сентябрьский вечер угасал, отражаясь последними лучами солнца в окнах спешащих электричек.
Поезда мягко скользили вдалеке, спокойно и невероятно привычно перестукивая равнодушными колесами. Я помнил этот стук ещё с тех пор, как был Первым Я самого себя, который в этом времени пока не родился.
Сердце моего восемнадцатилетнего папы словно пыталось вторить этому ритму, и я мог видеть, как судорожно пульсируют вены на его висках, напоминая мне о том, как именно устроено человеческое тело.
Александр отвернулся от огненного заката и с холодной решимостью открыл футляр с пистолетом, который всё это время нервно сжимал под мышкой. Кончиками тонких пальцев он медленно провёл по мягкой внутренней обивке, едва касаясь нежного бархата, пока не уперся в ледяной корпус черного орудия убийства, украденного из сейфа отца.
Я молча наблюдал за тем, как Александр осторожно взял в руку почти невесомый пистолет, на мгновение показавшийся мне даже игрушечным, и резко приставил дуло к теплому виску.
Тонкие пересохшие губы прошептали беззвучно:
«Я больше не могу. Так не должно было быть», а палец судорожно прикоснулся к курку.
Раздался резкий выстрел, и Александр упал на спину, широко открыв голубые глаза, устремив печально-решительный взгляд в темнеющее небо.
Он умер почти мгновенно, оставшись одиноким и невероятно бледным на фоне алой крови, залившей беззаботную траву, колеблющуюся под осенним ветром.
Александр не дожил всего несколько месяцев до встречи с моей мамой.
Я вдруг увидел её, одетую в несколько вульгарное свадебное платье. Более взрослую, чем на фотографии с двадцатилетним папой, с короткой стрижкой и непривычным для меня выражением лица.
Я долго вглядывался в неё, стараясь понять, что именно изменилось, пока не почувствовал, что мамина улыбка хоть и не выглядела грустной, все же таила в себе какую-то невысказанную печаль.
За руку Анну держал счастливый Виктор, выпивающий пенящееся шампанское из сверкающей рюмки.
Их сын, появившийся на свет в ноябре, был младше Натаниэля на два года.
Они виделись всего один раз, нечаянно встретившись на улице недалеко от школы. На тот момент Кириллу уже исполнилось пятнадцать, а Натаниэлю было почти семнадцать лет. Никто из них даже не поднял головы и не повернулся вслед второму. Оба шли в наушниках, накинув на голову капюшоны, а Кирилл курил какие-то вонючие женские сигареты.
В первое мгновение я не узнал Натаниэля: он был одновременно точно таким же, каким я видел его в последний раз, и совершенно другим.
Я не мог бы сказать, что он значительно повзрослел, просто что-то неуловимо поменялось во взгляде его проницательных глаз – исчезло выражение по-детски наивного восхищения и удивительно тонкого понимания мира.
Натаниэль бывал на нашей крыше всего один раз, случайно попав туда на своё совершеннолетие, напившись с абсолютно чужими ему друзьями.
Он сидел в одиночестве на её заснеженном краю и горько плакал, уткнувшись лицом в смешные вязаные варежки разного цвета – синюю и салатовую. В этот момент он был невероятно похож на меня. На несуществующего меня.
С тех пор он больше никогда не светился теми невероятными оттенками немыслимых цветов, за которыми я так восторженно наблюдал при наших встречах в другой реальности.