Игорь Шенгальц – Черные ножи 5 (страница 25)

В дверь снова требовательно постучали. Что еще за черт?

— Помогите! — внезапно закричала Анни и ничком бросилась на диванчик в углу кабинета.

Признаться, я совершенно растерялся. Все происходило слишком уж стремительно.

Два удара, и дверь выбили снаружи, а в мой кабинет ворвались сразу четверо эсэсовцев под предводительством неизвестного мне оберштурмфюрера. Кажется, я видел его мельком в столовой этим утром, но ни имени его, ни полномочий я не знал.

Но каким образом они оказались здесь так быстро, практически мгновенно?

— Что здесь происходит? — требовательным тоном поинтересовался оберштурмфюрер.

— Понятия не имею, — пожал я плечами, и нисколько при этом не соврал.

— Он хотел… — заплакала Анни. — Он пытался…

— Ничего я не пытался и не хотел! — я видел весь абсурд ситуации, но не знал, как правильнее из нее выпутаться.

Домогательства на рабочем месте? Бред. Да и что может мне за это быть? Ничего. В конце концов, мы не в современной Германии, а в клятом Третьем Рейхе, в котором истинная арийка вообще не в праве отказывать в интимной близости своему боевому товарищу.

Но, оказалось, затея имела совсем иную подоплеку.

— Он спрашивал о секретных документах! — сквозь лживые слезы выдавила из себя девушка. — Требовал сказать код от сейфа господина полковника!

Дело принимало скверный оборот. Если меня обвинят в шпионаже и начнут копать, то очень быстро вычислят, что личина, под которой я обитаю в штабе армии резерва, лживая. А потом спросят фон Штауффенберга, какого, собственно, хрена он приютил в своем особняке фальшивого лейтенанта. И все, наша песенка спета, и моя, и полковника. Даже если выкрутимся, то о визите в «Волчье логово» точно стоит забыть.

— Лейтенант Фишер, — голос оберштурмфюрера чуть дрогнул, — прошу вас сдать оружие! До выяснения всех обстоятельств.

— Вы понимаете, что это поклеп? — я старался говорить спокойным тоном, сам же лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. — Эта женщина врет, уж не знаю с какой целью…

— Разберемся! — он все ждал, пока я вытащу пистолет из кобуры, но я не спешил этого делать.

— Вот вы сначала разберитесь, — предложил я, — а потом и приходите. Когда полковник фон Штауффенберг обо всем узнает, ему это не понравится! Вы же знаете, что я его адъютант. И, как адъютант, являюсь обладателем государственных секретов. Вы не имеете права меня допрашивать, если у вас нет соответствующих полномочий.

Оберштурмфюрер, имени которого я так и не вспомнил, задумался. Но потом покачал головой.

— Полковник мог быть введен в заблуждение. Еще раз повторяю, господин Фишер, мы во всем разберемся. Взять его! — коротко бросил он солдатам.

Он сказал «господин», а не «лейтенант» — это было плохо. Значит, меня уже списали со счетов.

Но слишком уж грубо они пытались сработать.

Когда сразу двое шагнули вперед, намереваясь схватить меня, а еще двое целились из автоматов, пистолет я выхватывать не стал. Мог не успеть. Да и на звуки выстрелов сбежались бы другие, а всех убить я не смог бы при всем своем огромном желании это сделать.

Нет, я всего лишь быстрым движением повернул два раза ключ, до сих пор торчавший в замке верхнего ящика стола, дернул ручку на себя и, схватив левой рукой гранату, которую забрал у Кузнецова, правой тут же скрутил нижнюю крышку. Теперь оставалось только дернуть за шнур…

Я готов был это сделать. Сдаваться в руки эсэсовцев я не собирался ни при каких условиях.

И оберштурмфюрер увидел это в моих глазах, как увидел и гранату. Бежать ни он, ни его люди не успели бы. Не ушла бы и Анни, которая все так же сидела на диванчике, пытаясь прикрыть расстегнутое платье. Взгляд ее с торжествующего сменился на удивленный, а потом на испуганный.

Да, ты права, тварь, если мне суждено сегодня отправиться на тот свет, то следом за мной уйдут все здесь присутствующие!

— Остановитесь! — голос, раздавшийся откуда-то из-за спины оберштурмфюрера и солдат, показался мне знакомым. Где-то я его точно слышал, причем совсем недавно.

Отодвинув всех в стороны, в комнату, ничуть не смущаясь гранате в моей руке, зашел тот самый штурмбаннфюрер СС, на пару с которым мы участвовали в кабацкой драке.

Тогда нас спасла Анни… как мне казалось.

Теперь же я отчетливо понял, что и поход в ресторацию, и драка, и мимолетное знакомство с штурмбаннфюрером, и даже стрельба Анни — все это было спланировано заранее и разыграно, словно по нотам. С какой целью? Очевидно, проверить меня, заманить в ловушку, поймать на удочку. Но я отчасти спутал их планы, не прыгнув после победы в постель к девице.

Была и еще одна причина, по которой я не стал спать с Анни, сугубо практичная. Там, в Заксенхаузене, еще в самые первые дни на левом предплечье с внутренней стороны мне набили татуировку с порядковым номером. И теперь мне приходилось тщательно прикрывать ее от любопытных глаз одеждой. Если бы Анни ее увидела… игра была бы проиграна, еще толком не начавшись. Собственно, по этой самой причине мне и не стать никогда настоящим внедренным разведчиком — раскрыть меня — дело мгновения. Разве что можно было попробовать свести тату, но сделать это в данных условиях я никак не мог, да и не до того мне было.

Пока же медовая ловушка не сработала, интуиция не подвела в тот вечер, но моя разработка, очевидно, продолжилась. И сегодня началась вторая часть Марлезонского балета.

Попытка грубого наезда в ожидании ответной реакции.

Был ли в курсе фон Шауффенберг? Вряд ли. Скорее всего, Гестапо или Абвер — я не знал, к какой именно структуре относился штурмбаннфюрер, проводило проверку ближайшего окружения полковника, и такой тип, как я, внезапно всплывший из ниоткуда, не мог не вызвать соответствующих вопросов и подозрений. Если я мог подумать, что контрразведка не работает и ест свою кашу зря, то я ошибался.

Но как я должен повести себя в этой ситуации? Что было бы естественным для пехотного лейтенанта? Сдаться в их руки в надежде на справедливость? Вряд ли, не тот характер у «моего Фишера». Он — человек простой, грубоватый, настоящий вояка.

Разводить сантименты и требовать справедливого правосудия? Нет.

Вот схватить гранату и взорвать всех вокруг — вполне в его стиле. Как и в моем.

Так и надо продолжать, не выходить из роли, сопротивляться до последнего!

Все это промелькнуло у меня в голове в мгновение ока, диспозиция вокруг за этот миг нисколько не изменилась, ситуация оставалась критической.

— Положите гранату, лейтенант!

— Ни в коем случае! — я зло улыбнулся. — Я намерен прихватить с собой в ад как можно больше народу. Хорошо, что и вы решили присоединиться к нашей дружной компании.

— В ад? — уточнил он.

— А вы рассчитываете попасть в рай? — удивился я. — Я бы не был таким оптимистом на вашем месте.

— Поговорим спокойно? — предложил штурмбаннфюрер.

— Если бы вы этого хотели, так бы сразу и предложили, — резонно возразил я, — а теперь разговора не выйдет.

— Вы же понимаете, что это всего лишь рядовая проверка… — начал было он.

Я резко перебил:

— А там, в ресторане, тоже была проверка?

— Да, первая ее стадия. Вы, кстати, прошли ее вполне успешно.

— А сегодня, получается, стадия вторая? А потом будет еще и третья?

— Возможно, и четвертая, и даже пятая, — не стал возражать штурмбаннфюрер. — В нашем деле ошибиться нельзя.

— И что дальше? — поинтересовался я.

— А дальше… — задумался он, — видно будет…

— Вы испортили мне репутацию, господин штурмбаннфюрер. Простите, не знаю вашего имени.

— Фон Рихтгофен, — автоматически ответил он.

— Так вот, партайгеноссе фон Рихтгофен, пока ваши люди держат меня на прицеле, посмотрите, что происходит за вашей спиной!

Штурмбаннфюрер обернулся и увидел, что в коридоре толпится куча народу. В основном, офицеры штаба, но мелькали и прочие служащие.

Среди собравшихся я заметил Зиберта-Кузнецова и его «товарищей»: Кляйнгартена, Баума, фон Ункера и Коше. Лица у всех были злые и напряженные.

Надо сказать, что пехотные офицеры, как и офицеры Люфтваффе терпеть не могли эсэсовцев, считая их не настоящими офицерами, а скорее жестокими животными, готовыми убивать и женщин, и детей, и своих, и чужих, прячась за спинами солдат. Настоящий же потомственный боевой офицер, у которого и отец был военным, и дед, и прадед, никогда не опустился бы до подобного.

Бывало и так, что казна отказывалась содержать раненых на поле боя солдат и офицеров, и их потихоньку умерщвляли прямо в больницах. Да, это может показаться удивительным, но Третий Рейх терпеть не мог не только евреев, цыган, умственно отсталых и инвалидов от рождения. Все, кто переставал быть полезным империи, тут же оказывались ей ненужными. И с ними разговор был короткий, невзирая на заслуги и награды…

Многие это знали, хотя подобная позиция по понятным причинам официально не озвучивалась, поэтому еще больше ненавидели эсэсовцев, которые всегда получали превосходное медицинское обслуживание.

Вступились бы за меня офицеры, если бы фон Рихтгофен надел мне на руки браслеты? Вряд ли. Разве что Кузнецов мог попытаться сыграть свою партию. Ему был совершенно невыгоден мой арест, ведь я мог ненароком выдать его самого. Он, вероятно, попробовал бы меня отбить, а там, кто знает, вдруг и остальные подключились бы…

Но, разумеется, доводить до этого я не стал.

— Итак, штурмбаннфюрер, что вы решили?