Игорь Шенгальц – Черные ножи 5 (страница 17)
— А ну-ка, смирно, боец! Встать! — заорал я, и Гриша невольно подчинился, вскочив со стула. — Да я тебя…
Рука у меня чуть подрагивала, но я не стрелял. Что с ним делать? Запереть и не выпускать? Не вариант, сбежит при первой возможности. Эх, Гришка, Гришка, лучше было бы тебе умереть при штурме Заксенхаузена…
— Давно по ночам ходишь в город?
— Да, почитай, с самого первого дня, как нас этот полковник одноглазый сюда на постой определил, так я тропинку и приметил. Там легко укрыться, темно, много деревьев.
— Многих порешил?
— Разве ж я их считать буду? — удивился боец. — Скольких смог, стольких и уделал.
— И мужчин, и женщин… — вспомнил я разговор офицеров штаба.
— Они все нам враги, чего их жалеть?
— Они — гражданское население. Сегодняшние — ладно, то патруль, военные, а остальных за что?
— За все! — отрезал Гриша, а потом внезапно добавил: — Бабку, конечно, зря я, вроде, нормальная была, хоть и дореволюционная, а вот внучка ее — фашистка, мразь, сдать нас хотела. Я чуял. Впрочем, туда им обеим и дорога…
— Что?
Я слегка завис, пытаясь осознать новые факты.
— Ты хочешь сказать, что…
— Кончил их, — кивнул Гриша, — бабку придушил слегка, но умеючи — следов не оставил, а внучке — горло перехватил, а тело потом спрятал на чердаке. Чего уж теперь скрывать. Ты, командир, умный мужик, но тут сплоховал — не докумекал…
Меня чуть шатнуло. Это как же так? Значит, труп Марты до сих пор валяется где-то в том доме — не уберег я ее? А Матильда Юрьевна, прошедшая огонь, и воду, и медные трубы, пала от руки человека, который сам недавно был заключенным и все, о чем мог мечтать, лишь о свободе?..
— Тварь ты, Гриша, — процедил я сквозь зубы. — Хуже немцев! А главное, из-за тебя я задание провалил, не сумел передать материалы. Поэтому, получается, что ты еще и предатель. А за это наказание может быть лишь одно…
В следующую секунду он немыслимо быстро дернул рукой — я и не знал, что парень настолько мастерски владеет ножом, хотя должен был догадаться — ведь офицеры в штабе об этом говорили, — и меня спасло чудо — за мгновение до броска я чуть сместился влево, и клинок воткнулся в дверной косяк.
Зато я не промазал — выстрелил два раза, и оба — в цель. По ногам, в левую и правую. Теперь не убежит.
Бывает так, что человек наш, и в целом правильный, положительный, но сбило у него планку, потекли мозги, не выдержал испытаний и пыток, и превратился хороший человек в злобного зверя. А зверь не разбирает: свой или чужой. У него один инстинкт — убить!
Но я все же отпустил бы его на все четыре стороны, если бы не Матильда Юрьевна и ее внучка. Гриша убил единственного человека, который мог мне помочь. Просто закрыть глаза и отвернуться я уже не мог.
Он сам выбрал свою судьбу.
— Знаешь, Григорий, — я медленно шел по обеденному залу в его сторону, а мой бывший боец, чуть поскуливая от боли, пытался отползти, оставляя за собой кровавый след, — была такая история, одна из многих. В партизанском отряде один солдат повадился наведываться в ближайшую деревеньку, к бабенке одной приветливой. Та соскучилась по мужской ласке и никогда не гнала его прочь, кормила досыта, поила, спать укладывала. А бойцу хорошо: сыто, пьяно, мягкое женское тело под рукой. И каждую ночь он огородами к ней хаживал. Думал, не видит никто, но крестьяне — люди хитрые, сразу его ходки приметили. И поутру, когда он еще навеселе обратно возвращался — тоже видели. А среди них могли быть и те, кто немцам докладывал. Командир партизанского отряда — правильный мужик оказался, с пониманием. Один раз честно предупредил, мол, завязывай, ты позоришь отряд пьяной мордой своей, да и на лагерь можешь врага вывести ненароком. Но боец не внял, и снова в деревню. Второго предупреждения не было. Поутру члены отряда его поймали, когда обратно возвращался, и повесили на ближайшей березе по приказу командира. Хоть и свой. Но такой свой — хуже чужого. Потому как военное время, и приказы не обсуждаются…
— Убьешь меня? — прохрипел Гриша, особо не слушая мой рассказ.
— Не могу рисковать, — пожал я плечами. — Если из-за тебя выйдут на этот дом, то нарушатся все планы. А они важнее твоей жизни, важнее моей жизни. За них стоит умереть.
— Отпусти, командир! Заклинаю, отпусти! За что ты так со мной? За дохлых фашистов?
— Жаль, что ты так ничего и не понял…
— Отпусти!
— Именем Союза Советских Социалистических Республик я приговариваю тебя к смертной казни через повешение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!
Я не стал стрелять — и так изрядно пошумел. Надеюсь, никто снаружи не слышал, и мне не стоит ожидать визит патруля. Буду действовать тихо, наверняка.
Положив пистолет на стол, я взял висевший на спинке стула ремень. Кожаный, крепкий. Как раз подойдет.
Неприятное предстояло дело, но выбора он мне не оставил. Повесить его не получится, но задушить — вполне.
Никто не хочет быть палачом, но все мечтают о справедливости и воздаянии. Недаром даже в средневековой Европе в церкви городской палач сидел на отдельной лавке, позади всех прочих горожан. Он был изгоем, с ним не хотели иметь дела, но и без его работы не могли обойтись.
Перехватив ремень удобнее, я навалился на Гришу и перевернул его лицом вниз. Он пытался отбиваться, но я был сильнее.
Сомнений не было. Я делал, что должен был.
Давить, давить, давить…
Через минуту все было кончено. Я посидел немного прямо на полу, рядом с мертвым телом, потом встал и оттащил его в подвал на ледник. После затер тряпкой кровь дочиста.
Вот и все. Финита. Приговор приведен в исполнение.
Спал я плохо, беспокойно, то проваливаясь в мрачный туман, то выныривая к свету. Оказалось, что я не так крепок духом, как думал. Казнь не прошла бесследно для моей психики, и, хоть я считал, что все сделал правильно, сомнения в душе оставались. Думаю, настоящий человек этой эпохи так не терзался бы, я же ворочался в постели, не находя себе места.
— Отставить рефлексии, Буров, — наконец, приказал я сам себе, — у тебя не было иного выбора.
После этого я все же уснул.
Эта ночь закончилась, как заканчивается все на свете. В половине седьмого утра я вышел из особняка и сел в ожидавший меня автомобиль. Через полчаса я, предъявив охране документы, уже входил в трехэтажный дом, построенный лет сто назад. Сейчас здесь находился штаб армии резерва.
Полковник фон Штауффенберг был в своем кабинете. Вероятно, он тут и ночевал, как делали многие штабные офицеры, которым, как обычно, катастрофически не хватало времени.
— Плохо выглядите, Фишер, — вместо приветствия заметил он, — не спали?
— Пару часов удалось вздремнуть.
— Это хорошо, вот на том столе отчеты по поводу формирования новых дивизий, — он ткнул пальцем в дальний угол, — разберите их все, а после доложите мне. После обеда в штаб прибудет группа офицеров, командированных из рейхскомиссариата Украины. Там дела совсем плохи, русские наступают по всем фронтам. Помогите им с обустройством, выделите жилье. Если еще не знаете, где есть свободные комнаты, спросите у секретарши.
Закопаться в бумаги оказалось выходом. Когда голова занята конкретными столбцами цифр и многочисленными сводками, не до рефлексий. Так что до обеда я провел время за столом, читая отчеты и делая нужные выписки. Судя по бумагам, все обстояло хуже некуда. Вчера на совещании офицеры скорее даже преуменьшали истинное положение вещей. Сейчас же я видел, что поставки, начиная примерно с января месяца, буквально идут крахом. Во многом этому способствовали постоянные авианалеты, раз за разом уничтожавшие эшелоны и колонны грузовиков, пытавшихся доставить к линии фронта технику и припасы.
Но все же решающую роль в переломе ситуации играли советские войска, теснившие фашистов все дальше и дальше из своих земель. Еще немного, и Украина, и Беларусь будут свободны. Линия фронта сейчас проходила через Львов, Брест и Гродно. Дальше — Польша и Чехия, а там и до Берлина недалеко. И с каждым днем текущая линия фронта сдвигалась все быстрее и быстрее. Иногда в хороший день на двадцать-тридцать километров.
Эта война должна закончиться как можно быстрее, я делал все, чтобы так случилось. И даже ночной суд на шаг приблизил победу.
Мои мысли вновь вернулись к тому, что я совершил. Не перестарался ли? Адекватно ли было возмездие? Весь мой опыт говорил — нет, не перестарался, сделал все, как должен был сделать. Парня жалко, и, наверное, он не виноват, что концлагерь полностью его искалечил, изменил сущность, перевернул душу, но… он перешел черту. И я не мог поступить по-другому.
Часы на городской ратуше пробили двенадцать раз.
— Закончили, лейтенант? — фон Штауффенберг подошел к моему столу.
— Да, господин полковник, вот список выборочных рекомендаций. В целом же, ситуация плачевная.
— Сам знаю, — он резко мотнул головой, а его единственный глаз сурово сверкнул, — но советую не высказывать ваши настроения при офицерах. Могут быть проблемы.
Конечно, сдадут Абверу по милую душу. Этого я, разумеется, не хотел. Даже здесь, в кабинете полковника, могла быть установлена прослушка. И эта секретарша — уж больно подозрительно поглядывает на всех входящих и выходящих, независимо от чина и ранга.
— Я изучу список, а вы отправляйтесь вниз, командированные уже прибыли и ожидают расселения.