ИГОРЬ Щербаков – ПРОТОКОЛ ПАМЯТИ – ИСПОВЕДЬ СИСТЕМЫ (страница 3)

Но я заметил одну вещь. Чем больше было этих жалоб, тем нервнее становились на суде. Судья, немолодая женщина с лицом, как у засохшего яблока, раздраженно листала том с моими «писаниями». Прокурор, тот самый, что вел дело, требовал «не принимать во внимание заявления, не относящиеся к делу». Мои жалобы создавали «неудобства». Они запятнали «красивое» дело. Они напоминали, что где-то там, под глянцем протоколов, есть живой человек, который кричит, что его подставили.

Это не помогло избежать приговора. Четыре года. Колония общего режима. Когда его огласили, мама закричала так, что у меня кровь остановилась в жилах. А я стоял и смотрел в затылок уходящего из зала Виктора Петрова. Он даже не обернулся. Его работа была завершена. Он получил свою мзду – может, снятие каких-то своих проблем, может, просто деньги. А я получил свой срок. За телевизор. За триста рублей. За свою «неподготовленность» и душевную глупость.

Дальше был этап. Автозак, воняющий потом, страхом и антисептиком. Рёв двигателя, уносящего тебя из прежней жизни. И стук колёс, отбивающий тот самый вопрос, от которого сходишь с ума: «ЗА ЧТО?»

Но в этой чёрной полосе была одна тонкая, едва видимая нить. Та женщина-прокурор. Ирина Сергеевна. Она не спасла меня. Она не могла. Но она дала оружие. Не надежду – оружие. Оружие молчания. Оружие бумажного бунта. И она сказала правду вслух. Ту правду, которую они боялись произнести: «Человек не подготовленный. Надо было обработать».

Эта фраза стала моим талисманом. Моим доказательством того, что я не сошёл с ума. Что я прав. Система призналась в своем преступлении. Случайно. Оговорилась. И это признание было зафиксировано. В моей памяти. В моих бесконечных жалобах. Оно не отменило приговор, но отменило во мне чувство вины. Я был не виноват. Я был – «необработанным сырьем». И за это меня сожрала машина.

И вот автозак везет меня в неизвестность. К новым стенам, новым законам, новой, звериной жизни. Впереди – зона. И я даже не знаю, что там страшнее: сами вертухаи и блатные, или та же самая, знакомая уже, продажная система, только в тюремных погонах.

Но я теперь знал одно: я буду писать. И молчать. Одновременно. Буду писать свою правду, даже если её будут читать только крысы в тюремном архиве. И буду молчать, когда будут требовать лживых признаний. Потому что меня «не обработали». И это – моя маленькая, горькая победа.

Раскаяние. В тюрьме это слово звучало на каждом углу. «Раскайся – и будет тебе легче», – говорил капеллан, редкий гость в их зоне, человек с мягкими руками и пустыми глазами. «Признай вину – получи условно-досрочное», – наставлял начальник отряда, перебирая бумаги на столе. Даже некоторые «авторитеты» из старожилов, глядя на него, молодого и замкнутого, бросали сквозь зубы: «Чиркнешь, что виноват, – жить станешь проще, мужик. Гордость тут сожрут с потрохами».

Но Максим не каялся. Не потому что был горд. Гордость – это для тех, у кого есть выбор. У него выбора не было. Каяться – значило признать ложь правдой. Значило предать самого себя, того самого «Игорька», который поехал ночью чинить телевизор. Значило дать им, им, последнее, чего они хотели: его душу. Нет. Он молчал. Отказ от показаний был его щитом, а не раскаянность – последним клочком родной земли под ногами, который он отказывался топтать.

И всё же раскаяние пришло. Неожиданно. Не в молитве, не на допросе, а в самый обычный, промозглый вечер, когда он дежурил по бараку, протирая сырой тряпкой линолеум, давно утративший цвет.

Он думал о матери. Не абстрактно, а очень конкретно. Вспомнил, как в десять лет разбил соседское окно мячом. Мать, вместо того чтобы отлупить его, молча взяла свою старую сумочку, пошла к соседям, извинилась и выплатила им за стекло из денег, отложенных на зимние сапоги. А потом сказала ему, уже дома, без крика: «За всё в жизни надо платить, сынок. И за ошибки – в первую очередь. Главное – не прятаться. Ответить». В ее глазах тогда не было злости. Была усталая, бесконечная печаль. И стыд. Не его стыд. Ее собственный. Стыд за то, что ее сын поступил нечестно.

И тут, водя тряпкой по грязному полу брадзонии, Максим вдруг понял. Огромная, тяжёлая волна накрыла его с головой, заставив прислониться к стене.

Он раскаивался.

Но не в том «сбыте», которого не было. Он каялся в другом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Он раскаивался в своей доверчивости. В той самой, детской, дурацкой вере, что все люди руководствуются такими же простыми понятиями, как он и его мать. Что если ты делаешь добро, то оно к тебе вернётся. Он презирал теперь того наивного дурака, который сел в машину к незнакомцу поздно вечером, потому что «мать просила» и «человеку надо». Он ненавидел его за эту слабость, за эту «душевность», которая оказалась просто глупостью, дыркой в броне, в которую так легко воткнули нож.

Он раскаивался в своей молчаливой гордыне. Да, он не признавал вины. Но разве не гордыней было верить, что его правда, его крик «я невиновен!» что-то изменит в этой гигантской, равнодушной машине? Он метался, как букашка в банке, и думал, что его буйство что-то значит. А оно не значило ровным счетом ничего. Он сжёг в этой бесплодной злости годы, которые мог бы потратить… на что? Он не знал. Но чувство, что он бился головой о стену не только из принципа, но и из глупого, юношеского максимализма, – теперь жгло его изнутри.

Самое же страшное раскаяние приходило ночами. Оно было связано с Леной. С её голосом в телефонной трубке на последнем, очень коротком свидании: «Макс, держись. Мы ждём». Он каялся в том, что впустил её в эту свою катастрофу. Что связал свою жизнь с чистым, хрупким человеком, а потом приволок за собой в эту грязь, в этот позор. Что ее теперь называют «женой зэка». Что ее сын (не его, от первого брака, но он уже считал его своим) растёт с клеймом. Он украл у них нормальную жизнь. Своей глупостью. Своей неспособностью увидеть подвох. Он принёс в их дом не любовь и защиту, а тень тюремной решётки и шепотков соседей. Это раскаяние было самым горьким. Оно не давало спать. Он видел во сне её глаза – усталые, но твёрдые, – и просыпался с ощущением, что задохнулся.

Это раскаяние не принесло облегчения. Не было в нём катарсиса, как в плохих книгах. Не было чувства, что, приняв свою «вину» (пусть и совсем в другом), ты очистился. Нет. Это была тяжёлая, чёрная работа души. Как копать мерзлую землю голыми руками. Больно. Кровоточит. Но ты копаешь, потому что иначе – захлебнешься в самообмане.

Он не стал от этого «лучшим» зэком. Не стал смиренным. Ярость и обида никуда не делись. Они просто… отступили на второй план, уступив место этой новой, взрослой, невероятно тяжёлой боли – боли от осознания своих настоящих ошибок. Не тех, что ему вменили, а тех, что он совершил по-настоящему. По глупости. По наивности. По неумению жить в жестоком мире.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.