ИГОРЬ Щербаков – ПРОТОКОЛ ПАМЯТИ – ИСПОВЕДЬ СИСТЕМЫ (страница 2)

«Гражданка, отойдите. Не мешайте работе оперативной группы. Ваш сын задержан за сбыт наркотических веществ. Всё зафиксировано. Есть деньги сбытчика, есть вещдок. Всё чисто».

Они не стали меня обыскивать больше. Не стали ничего искать в доме у старушки. Не стали допрашивать Виктора. Всё было «чисто». Как по учебнику. Меня затолкали на заднее сиденье их машины. Перед тем как захлопнуть дверь, я увидел лицо Виктора. Он смотрел прямо на меня. И в его холодных, бегающих глазах не было ни страха, ни стыда. Было спокойное, деловое удовлетворение. Работа сделана. Рыба поймана. Он медленно, почти небрежно, помахал мне рукой. Прощальный жест.

Всё дальнейшее было похоже на дурной, кошмарный сон, из которого не можешь проснуться. Допрос в отделе. Мой голос, хриплый, срывающийся на крик. Их голоса – спокойные, циничные. Мне тыкали в лицо распечаткой – якобы показания «свидетеля» Виктора, о том, как он у меня «купил порошок для больной матери». Потом показания изменились – «для себя». Была какая-то явка с повинной, которую я якобы написал, но я её в глаза не видел. Мои слова о ремонте телевизора, о матери, о трехстах рублях – всё это летело в корзину. Меня как будто не слышали. Я был уже не человеком, а делом. Единицей в отчетности. Папкой с надписью «Сбыт».

Они говорили о Лене. О том, что у неё ребёнок. Не напрямую угрожали. Просто констатировали: «Женщина молодая, жизнь сложная. Мало ли что может случиться, если она будет за тебя волноваться… если начнёт куда-то ходить, что-то доказывать…» Имя «Виктор» произносилось с каким-то особым уважением. «Человек с чистой репутацией. Помогает нам. Неудобно его беспокоить по таким пустякам».

Я понял. Это была система. Чёрная, липкая, всеобъемлющая. Виктор был её мелким винтиком, которому дали задание «подогнать» кого-нибудь. А я подвернулся. Удобный, глупый, «душевный» лох с чистой биографией. Идеальная кандидатура. И против этой системы, против этой подставы, сшитой белыми нитками, но железными руками, у меня не было никаких шансов.

Адвокат, назначенный по бесплатной «потолковой» линии, только вздыхал: «Максим, признавайся по-хорошему. Судья любит чистосердечные. Дадут условно. Будешь бодаться – посадят по полной». Но я не мог признаться в том, чего не делал. Я писал жалобы. Кучу жалоб. В прокуратуру, в УВД, даже в какую-то комиссию по правам человека. Все они возвращались с сухими резолюциями: «Оснований для отмены нет. Доказательства собраны в соответствии с УПК».

Суд был быстрым и безликим. Как конвейер. Свидетель – Виктор – не явился («выбыл в неизвестном направлении»). Протоколы, вещдок, «контрольные» деньги. Мои слова – голос в пустоте. Приговор: 4 года колонии общего режима. За сбыт в особо крупном размере. Особо крупный – эта коробочка из багажника.

Когда меня уводили из зала, мама кричала. Кричала так, как кричат только матери, у которых на глазах убивают ребёнка. Ее голос, полный абсолютного, животного отчаяния, преследовал меня потом долгие годы. А я шёл, и во мне не было уже ни усталости, ни страха. Был только вакуум. Черная, беззвездная пустота. И одно слово, случающееся в висках: «За что?»

Отказная. Это слово вошло в кабинете следователя тяжелым, удушающим запахом дешевого табака и отчаяния. Стены, выкрашенные в грязно-зелёный цвет, казалось, впитывали крики и шепоты всех, кто здесь побывал. А я сидел на стуле с шатающейся ножкой и смотрел в лицо женщины в форме прокурора. Её звали… пусть будет Ирина Сергеевна. У неё были усталые, умные глаза и тонкие, плотно сжатые губы. Она перебирала моё дело, листы шуршали, как сухие листья.

«Обвинение вам понятно, Максим?» – спросила она без предисловий.

«Не понятно. Я ничего не продавал. Меня подставили. Я телевизор чинил».

Она вздохнула, отложила папку. Взгляд её стал не прокурорским, а почти человеческим. Но в этой человечности была бездна усталости от системы, частью которой она была.

«Ваши показания… они противоречат материалам дела. Есть вещдок. Есть деньги сбытчика. Есть показания свидетеля. Виктор Петров. Он дал подробные показания».

Я закусил губу до крови. От этой фамилии, от этого имени в её устах, всё внутри закипало.

«Он – свидетель? Он – тот, кто всё подстроил! Он эту дрянь в багажник подбросил! Он же мне деньги за работу дал!»

«Деньги, – повторила она медленно, – которые были использованы как контрольные в ходе оперативного эксперимента. Они зафиксированы. Их серийные номера совпадают. Это железно, Максим. Это не опровергнуть».

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Опять. Все эти слова – «эксперимент», «зафиксировано», «железно». Они строили вокруг меня клетку из казенных терминов, и я бился в ней, как муха в стекле.

«А что… что моя мать? Её показания?»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ирина Сергеевна отвела глаза. Это было красноречивее любых слов. Показания старой женщины, видевшей только сломанный телевизор и благодарного сына, не стоили ровным счетом ничего в деле о «сбыте».

«Максим, – она понизила голос, почти до шёпота. – Я вижу, что вы не из этого… круга. Вы не похожи на распространителя. Но дело сформировано. Оно – закончено. Оно – красивое».

Она сделала ударение на слове «красивое». И в этом слове была вся горечь и цинизм системы. Красивое дело – это когда все бумажки на месте, когда протоколы не пересекаются, когда есть «сбытчик», «вещдок» и «свидетель». И неважно, что сбытчик – это электрик с натруженными руками, что вещдок появился из ниоткуда, а свидетель – подонок, выполняющий чей-то заказ. Дело – красивое. Его можно положить на стол начальству. По нему можно отчитаться об «успешной работе». Его не вернут на доследование.

«Что мне делать?» – выдавил я из себя, и голос мой прозвучал как скрип ржавой двери.

Она помолчала, глядя куда-то мимо меня, в ту самую грязно-зеленую стену. Потом сказала, чётко, разделяя слова, будто диктуя официальную справку, но с подтекстом, который я уловил только сердцем:

«Вы можете написать отказ от дачи показаний. По статье 51 Конституции. Вы имеете на это полное право. Пока идёт следствие, пока не передано в суд… это ваше право».

Я не сразу понял. Мой мозг, отупел от бессонных ночей и страха, медленно переваривал информацию. Отказ. Молчание. Не участвовать в этом фарсе.

«А… а что будет?»

«Будет сложнее для следствия, – сказала она, и в уголке ее глаза мелькнула какая-то искорка. Не надежды. Скорее, профессиональной досады на коллег. – Но не для вас. Для вас – это единственный способ не наговорить лишнего. Не запутаться в их… в их схемах».

Потом она сделала то, чего я не ожидал. Она взяла стакан с водой, допила, поставила его на стол с глухим стуком. И сказала, глядя прямо на меня, и её голос вдруг стал жестким, металлическим:

«Знаете, мне позвонили из того отдела. Где вас «вели». Мне сказали: «Ирина Сергеевна, зачем вы к нам лезете? Человек не подготовленный. Надо было его сначала обработать, а потом к вам вести». Вот так».

Она произнесла это абсолютно ровно, без эмоций. Но эти слова ударили меня сильнее любого обвинения. «Человек не подготовленный. Надо было обработать.»

Это была та самая, неприкрытая правда системы. Я был «не подготовлен» – то есть не знал, как вести себя на допросе, не знал «правил игры». Меня не успели «обработать» – запугать, сломать, заставить подписать нужные бумаги до того, как я попаду к формально объективному прокурору. Они ошиблись. Просчитались. И теперь эта женщина, изнутри машины, показывала мне щель в ее броне. Маленькую. Очень маленькую.

«Пишите отказ, Максим, – повторила она, уже обычным, усталым тоном. – На каждом допросе. Требуйте адвоката. Не своего, того, которого вам дадут – он от них же, но формальности соблюсти надо. И пишите. Пишите жалобы. Кидайте их в каждую щель. Они не помогут. Но их будет много. Это создаёт… неудобства».

Я вышел из её кабинета с одной мыслью: «Обработать». Как вещь. Как мясо. Как бесчувственный объект. Я был для них не человеком, а сырьем, которое надо было правильно «обработать», чтобы получилось «красивое дело». И то, что я избежал этой «обработки», было чистой случайностью. Чьей-то ошибкой.

С этого дня я стал «отказником». На каждом допросе, когда следователь в дешевом костюме начинал свои заклинания про «чистосердечное» и «смягчающие обстоятельства», я односложно бросал: «Статья 51. Отказываюсь от дачи показаний. Протоколируйте». Сначала они злились. Один, молодой, с прыщавым лицом, даже стукнул кулаком по столу: «Думаешь, умнее всех? Сгниешь тут!» Потом привыкли. Стали относиться как к неодушевленному препятствию – с раздраженным безразличием.

А я писал. Как она сказала. В каждую щель. Мои жалобы были криками в бетонный колодец. Но я писал их с маниакальным упорством, выводя буквы в камере на коленке, на обрывках бумаги, которые выменивал на пайку хлеба. Я описывал всё. Цвет травы. Запах в машине Виктора. Выражение его глаз при прощании. Слова «контрольная закупка». Угрозы насчет Лены. Фразу про «неподготовленного человека». Я ничего не выдумывал. Я просто излагал правду. Ту самую, некрасивую, нескладную, пахнущую макаронами и страхом правду.

Ответы приходили стандартные. «Оснований не усматривается». «Доказательства собраны законно». Иногда – громоздкие отписки, в которых цитировались статьи УПК, доказывающие, что чёрное – это белое, а подстава – это образцовая оперативная работа.