ИГОРЬ Щербаков – Чёрный передел, или Хроногной (страница 9)

–Я подумаю, – сказал он уклончиво.

–Конечно, конечно, – закивал Аркадий Семёнович. – Но время, друг мой, работает против вас. И против нас. Ваши преследователи не дремлют. И, кстати… – он сделал паузу для драматического эффекта, – один из них уже здесь. Среди нас.

Ледяная тишина разрезала воздух подвала. Все замерли. Марк медленно обернулся, осматривая лица. Его взгляд упал на того самого «бухгалтера», который всё время что-то писал. Тот поднял на него глаза, и в них не было ничего, кроме холодного, казенного интереса. Он неторопливо закрыл блокнот и положил руку в карман пиджака.

– Не двигайтесь, пожалуйста, товарищ, – сказал «бухгалтер» спокойным, ровным голосом, в котором не было и тени волнения. – Вы арестованы за антисоветскую деятельность и распространение лженаучных, мистических теорий. Остальные – не шевелиться. Это касается всех.

Из тени за одной из полок вышел ещё один человек – крепкий, в штатском, с явной печатью «органов» на лице. В его руке был пистолет Макарова. Он был направлен не конкретно на Марка, а в центр комнаты, держа всех под прицелом.

Ловушка захлопнулась. И Марк понял, что попал в неё с самого начала. Оля… могла быть искренней. Но её, скорее всего, тоже раскрутили, выдав информацию об этом подвале как приманку. Или кто-то из этих «исследователей» давно был стукачом.

Аркадий Семёнович вскочил, его лицо исказила гримаса ярости и страха.

–Вы… вы не имеете права! Это частное собрание!

–Имеем, – сухо ответил «бухгалтер». – На основании статьи 70. А вы, Аркадий Семёнович, как организатор, пройдетесь с нами тоже. Забирайте их.

Человек с пистолетом шагнул вперед, чтобы надеть наручники на Марка. И в этот момент всё произошло за доли секунды.

Юноша с горящими глазами, сидевший рядом, внезапно вскрикнул: «Не трогайте его! Он ключ!» – и бросился на опера с пистолетом. Тот, не ожидая такой реакции от очкастого интеллигента, на мгновение дрогнул, отпрянул. Пистолет на мгновение отклонился в сторону.

Этого мгновения Марку хватило. Он не стал драться. Он рванулся к единственному выходу – обратно к двери. Его плечом снёс с ног старика аскета, который вскрикнул и упал, задев керосиновую лампу. Лампа с грохотом рухнула на стол, залитый бумагами и сукном. Стекло разбилось, керосин вспыхнул мгновенно, жарким, жёлтым пламенем.

В подвале воцарился хаос. Крики, огонь, пожирающий бумагу и дерево, едкий чёрный дым. «Бухгалтер» выхватил из кармана свисток и засвистел, но его голос тонул в общем гвалте. Оперативник с пистолетом, отбиваясь от юноши, выстрелил в потолок. Грохот выстрела оглушил всех.

Марк уже был у двери. Он рванул её на себя. Замок, запертый изнутри, не поддался. Он отступил на шаг и нанёс мощный удар ногой в область засова. Дерево треснуло. Еще удар. Дверь распахнулась, впустив внутрь столб свежего, холодного воздуха с улицы, который только раздул пламя.

Он выскочил на ступени и помчался наверх, не оглядываясь. Сзади доносились крики, кашель, еще один выстрел. И голос «бухгалтера», прорывающийся сквозь шум: «Всем оставаться! Виновные будут найдены!»

Марк вырвался во двор, вколотил в лёгкие ледяной ночной воздух. Он бежал, не разбирая дороги, петляя между домами, забиваясь в темные арки. Сирены милицейских машин уже выли где-то вдали, приближаясь.

Он сорвал с себя закопченный плащ, швырнул его в канализационный люк. Вытер сажей лицо о снег, лежавший в тени забора. Он снова был в бегах. Но теперь у него была ниточка. Песочная. Пустырь.

И теперь за ним гнались не только люди Андрея. Теперь за ним гналась вся система, разозленная тем, что у неё из-под носа ускользает не просто бродяга, а «ключ» к чему-то, чего они сами не понимали, но очень хотели заполучит.

Он бежал по спящим улицам Ленинграда, и город вокруг казался огромной, бездушной ловушкой. Но впереди, на окраине, была другая ловушка – та, что, возможно, могла стать выходом. Ловушка по имени Баба Яга.

И он бежал прямо в неё. Потому что иного пути у него не оставалось. В его мире, в любом мире, это было единственное правило: когда загнан в угол, бейся. Даже если противник – сама тьма между мирами.

Ленинград, оказалось, умел не только спать, но и притворяться мёртвым. Марк бежал по его закоулкам – не улицам, а швам между домами, промозглым проходам, где асфальт сходил на нет, уступая место утрамбованной грязи и битому кирпичу. Сирены выли где-то сзади, но уже терялись в лабиринте «колодцев» и глухих стен. Они искали его по правилам. А он давно перестал играть по правилам.

Воздух жег легкие не холодом, а адреналином и копотью того подвала. В памяти всплывали обрывки: искаженное яростью лицо Аркадия Семёновича, хлопающее пламя, пожирающее его коллекцию безумия, стеклянные глаза «бухгалтера», в которых читался не гнев, а досада на испорченный отчёт. И тот выстрел в потолок. Кто-то наверняка не встал. Юноша с горящими глазами. Или старик-аскет. Ещё одна смерть на его счету. Косвенная, но смерть.

«Не трогайте его! Он ключ!»

Что за ключ? К чему? К силе Бабы Яги? К двери обратно? Он чувствовал себя не ключом, а отмычкой, согнутой в первом же сложном замке.

Но путь был один – вперёд. На Песочную.

Он добрался до окраины, где городское освещение сдавалось, превращаясь в редкие, жёлтые точки, словно угасающие звёзды. Здесь пахло не щами и бензином, а болотной гнилью, дымом с ближайшей ТЭЦ и чем-то кислым – то ли химическими отходами, то ли памятью земли. Той самой памяти, о которой говорил старик.

Пустырь открылся перед ним внезапно, как провал в реальности: огромное, плоское пространство, засыпанное не песком, а серой, мёртвой пылью, перемешанной с осколками кирпича, ржавыми банками и какими-то костями – то ли животных, то ли… не животных. По краям торчали скелеты недостроенных или намеренно снесенных бараков. Ветер гулял здесь свободно, свистя в ржавых арматурах и разнося по земле перекати-поле из колючей проволоки и полиэтилена. Это место не просто забыли. Его отреклись.

Марк остановился на краю, у последнего фонаря, который мигал, пытаясь угаснуть окончательно. Здесь была тишина, но не мирная. Это была тишина затаившегося рта. Готового поглотить.

Он сделал шаг на пустырь. Земля под ногами проваливалась, странно пружина, будто под тонким слоем пыли скрывалась не почва, а труха. Он шёл к центру, туда, где, по его чутью, должна была быть точка. Место максимального скопления отчаяния. Расстрельный ров. Свалка самоубийц. Всё в одном.

Он дошёл до середины и остановился. Кругом – ни души. Только ветер да далекий гудок товарного поезда. Ни синего огня, ни старухи. Только он и бескрайняя серая пустошь под низким, свинцовым небом.

Разочарование, горькое и едкое, подкатило к горлу. Что он хотел? Что она выйдет по первому зову, как такси? Он был дурак. Он играл в игры темных сил, не зная даже правил.

«Нужно создать точку. Или найти уже существующую…»

Эти слова эхом отдались в голове. Создать точку. Критическую массу черного передела. Здесь, на этом месте, её уже создали тоннами – расстрельные команды, голодные блокадники, отчаявшиеся люди. Но этого, видимо, было мало. Или время стерло остроту.

Что он мог создать? У него не было толпы. Не было власти причинять страдания в промышленных масштабах. У него было только он сам. Его собственный чёрный передел. Его боль. Его ярость. Его отчаяние, которое он носил в себе, как гремучую смесь, с того самого первого удара на пустыре в своём времени.

Он опустился на колени. Пыль холодной волной накрыла брюки. Он закрыл глаза, но не для молитвы. Для погружения. Он полез внутрь себя, в тот темный подвал души, где хранилось всё, от чего он бежал. Лицо первого, кого он убил – не того пьяницы в дешевом пальто, а раньше. Ещё в юности, в драке за пачку сигарет и уличный «авторитет». Тупость и животный ужас в глазах пацана, который просто хотел казаться круче. Запах крови, смешанный с вонью помойки. Чувство не катарсиса, а пустоты, как будто из него самого что-то вырезали.

Потом другие. Десятки теней, вставшие за ним в кошмарных снах. Не лица, уже нет. Профессионализм стёр индивидуальность. Просто движения, звук разрезаемой ткани, хрип, тяжесть тела, которое нужно аккуратно опустить, чтобы не шумело. Он вспоминал не людей, а процесс. Конвейер смерти, на котором он был и станочником, и деталью.

Ярость на себя. На мир, который сделал его таким. На ту старуху, что отняла у него даже эту, проклятую, но его жизнь. На Щёлкина, на Андрея, на всю эту прогнившую систему 1971-го, которая оказалась всего лишь другим цехом того же адского завода.

Он не кричал. Крик был бы слабостью, выдохом. Он, наоборот, втягивал в себя весь этот яд, весь этот мрак, сжимал его в плотный, раскалённый шар где-то в районе солнечного сплетения. Он концентрировал это. Не отпускал, а лелеял. Каждую каплю ненависти, каждую крупицу отчаяния. Он создавал внутри себя критическую массу. Миниатюрную, но плотную, как нейтронная звезда.

Он открыл глаза. Мир вокруг не изменился. Пустырь, ветер, мрак. Ничего.

И тогда он вытащил нож. Тот самый, кухонный, с лезвием, отточенным до бритвенной остроты. Он посмотрел на него при мигающем свете фонаря. Лезвие холодно блеснуло.

Жертва. Часть себя.

Он не был мистиком. Не верил в ритуалы. Но он верил в язык силы. И сейчас нужно было говорить на нём.