Игорь Щепёткин – Секреты Виктории (страница 5)

«А вдруг то фото – как портрет Дориана Грея? Ну-с, вот вам, батенька, самый низкий мой поступок! Я убил отца!» – не раз корил себя Глеб.

После похорон друг покойного попросил Глеба сходить по одному адресу, сообщить о смерти.

Поднимаясь по деревянным ступенькам на первый этаж к Марьяне – так её звали, – он думал, почему для странных поручений всегда выбирают его.

Дверь открыла красивая пожилая женщина с печальными глазами. Глебу даже показалось, что она уже всё знает. Переступив порог, он очутился на вязаном коврике, точь-в-точь как у бабушки в деревне. В коридоре висело большое зеркало и увеличивало пространство.

Глеб не решился пройти – прислонился к косяку у входа в комнату. На комоде приметил фотографию хозяйки – молодая женщина в летнем платье у кромки реки, над водой – лёгкое облако тумана. Этот снимок он уже видел раньше – дома, в рыжем чемодане.

Глеб в двух словах сообщил о смерти отца. Марьяна закрыла лицо ладонями и отвернулась к окну. Послышались глухие всхлипы. Потом сквозь слёзы: «Она довела его, довела…»

Глеб постоял с минуту, пробормотал «Извините, я пошёл» и торопливо прикрыл за собой дверь.

Марьяна долго стояла у окна, смотрела на покрытый первым снегом садик перед домом. Прямо напротив росла ранетка. Листья уже опали, но мелкие красные яблочки всё ещё украшали крону.

Марьяна вспомнила то утро, когда Платон пригласил её за город. От конечной остановки автобуса они шли по краю леса. С соседнего поля доносился пряный запах свежескошенной травы. Тропинка спускалась к заливному лугу. У реки, рядом с тальником, они обнаружили старую лодку. Марьяна сняла лёгкие туфли, поставила на мостки и, придерживая подол платья, ступила в воду. Туман стелился над рекой.

«Отличный может быть кадр!» – просиял Платон и извлёк из кобуры свой «Зоркий», с которым почти не расставался. Последовал щелчок затвора. Платон присел на правое колено и снял Марьяну с нового ракурса.

В это время по стремнине проплыла коряга, завертелась в водовороте, задела затопленный смородиновый куст. Одна ветвь куста вмиг распрямилась, а коряга поплыла дальше.

– Гляди-ка! – воскликнула Марьяна удивлённо и задумалась, потом, вздохнув, промолвила: – Вот так и в жизни бывает.

– Да, не всё можно запечатлеть! – сказал Платон невпопад и повесил «Зоркий» на уключину.

Он разделся, сложил одежду на борт лодки и с разбегу, в кувырке нырнул с мостков.

Марьяна влюблёнными глазами наблюдала, как он уверенно плыл к заводи. Повинуясь желанию, сняла одежду в зарослях тальника и вошла в реку.

Уже на берегу поинтересовалась, намного ли Платон выше ростом. Они прислонились спинами, потом повернулись друг к другу лицами.

– Пойдём ко мне, – сказал он.

Она согласилась…

Марьяна зажгла свечу.

Со стороны садика, где в два ряда росли деревья, до глубокой ночи можно было видеть силуэт женщины в полумраке окна.

Глеб в задумчивости вышел из дома Марьяны и направился к остановке. Снег идти перестал. Поблёскивали звёзды. Он прыгнул на подножку трамвая, машинально купил билет и, обхватив холодные стальные поручни, упёрся лбом в широкое окно вагона на задней площадке.

Под равномерный стук колёс в голову пришла мысль, что если бы тогда Марьяна забеременела от Платона, его будущего отца, то он не родился бы вообще. Это вообще терзало его, не давало покоя. «События развивались бы иначе. Родился бы другой человек, но это был бы не я. Не Я! Получается, своим рождением я должен быть благодарен ей в той же мере, что и матери». Голова разрывалась.

Глеб не доехал несколько остановок, выскочил из трамвая и пошёл по тихой, запорошенной снегом улице. «Но такие мысли не возникли бы у меня, проживи я эти годы иначе, – думал он. – И если я люблю себя (а я люблю!), значит, всё хорошо. Ошибок не было! Зачем я виню себя? Истинная причина болезни отца могла быть в другом. Ведь он тяжело переживал из-за развала страны, партии, завода, на котором работал всю жизнь. И много пил в последние годы…»

Глеб успокоился и сильно втянул в себя воздух наступающей зимы. Мимо с грохотом пронёсся пустой трамвай. Было уже темно, когда Глеб подошёл к своему подъезду.

Дома его встретила мама.

Прошли годы. Глеб окончил математический факультет, защитил кандидатскую и переехал работать в Голландию. Раз в год он приезжал в родной город, навещал мать. Во время этих визитов иногда встречался с соседскими друзьями, вспоминал детство.

Зимой в городе бушевал ковид. Мать Глеба не убереглась. В тяжёлом состоянии её подключили к аппарату ИВЛ, и через неделю она умерла.

Из-за карантинных ограничений Глеб не смог приехать на похороны. А полгода спустя решил продать квартиру. Почти всю мебель вынес на свалку. Книги подарил библиотеке, фотоувеличитель же отдал знакомому коллекционеру в обмен на проявку последней плёнки и печать снимков. Были ещё дела, которые держали его в городе, и он переселился в гостиницу.

Оставался день до отъезда из России. В голове вертелась мысль: «Зайти к Марьяне или нет?» Но всё же откинул этот порыв: «А что я ей скажу? Может быть, она до сих пор ненавидит мою мать. Не буду же я у неё спрашивать, делала ли она тот снимок отца…»

Воскресным вечером Глеб встретился с Максом – другом и соседом по лестничной площадке. Они сидели в уютной кофейне в Заводском районе, где о заводе напоминала лишь кирпичная труба, дымившая в годы их юности. Глеб вытащил из кармана несколько чёрно-белых снимков.

– Глебчик! Ты ещё увлекаешься фотографией? – удивился Макс. Глеб кивнул.

– А помнишь, как ты жался с Наташкой на этой лавочке? – промолвил он и протянул снимок.

– Было дело! По молодости, пока не понял, что она некрасивая, – сказал Макс.

Нож и вилка в руках Глеба на секунду зависли над тарелкой.

«А лавочка… теперь такие – раритет, – продолжил Макс. – В соседнем дворе все срезали».

У Глеба зазвонил мобильник.

– Да, всё в силе! Как договаривались… Подойду! Конечно! – ответил он и обратился к Максу: – Извини, друг, вынужден откланяться.

Глеб снял со спинки стула модный пиджак (на лацкане – флорентийская лилия) и протянул на прощание руку.

Наутро в дверь к Максу позвонил новый владелец квартиры напротив.

– Твой друг забыл. Нашёл это на полке в чулане, – сказал он и сунул Максу портрет Достоевского. – Не знаю, что с ним делать.

Смахнув с портрета пыль, Макс повесил его в кухне на вакантный гвоздь – будет с кем чай пить! Потом бросил вслух, хотя в комнате никого не было:

– Будем жить по совести. Да-с!

Он был растроган и настолько вошёл в роль, что чуть не перекрестился, словно перед иконой.

А в это время Глеб уже прилетел в Амстердам и успешно миновал фэйсконтроль.

По ленте багажного транспортёра медленно плыл допотопный рыжий чемодан.

Секреты Виктории

От автомобильной парковки до детского дома было метров сто, и посетителям нужно было пройти это расстояние через сосновый бор. Держа под мышкой большую плоскую коробку, Роман неторопливо шагал по устланной рыжеватой хвоей тропинке, то и дело щурясь в пятнах солнечного света. Его лицо, вначале довольно унылое, вскоре расплылось в благостной улыбке. Каждое посещение детского дома было событием. В такой день он чувствовал, что жизнь наполняется тем смыслом, который уже не могут дать ни собственный дом, ни работа.

Два года назад с женой Марией случилась беда. Она серьёзно заболела, и понадобилась операция, чтобы остановить внутреннее кровотечение и сохранить жизнь. К несчастью, хирургическое вмешательство привело к бесплодию. Выписавшись из больницы, Мария подолгу лежала на кровати, молча уставившись в потолок. «Я пустая, совсем пустая», – сказала она однажды и, закрыв лицо руками, отвернулась к стене. После операции прошло несколько месяцев, Мария окрепла, но всё ещё не подпускала к себе мужа. А однажды даже обмолвилась, что будет не против, если муж ей изменит. «Ну что ты! Я тебя люблю! Всё наладится, возьмём на воспитание ребёнка из детского дома», – подбадривал Роман, но Мария отказывалась наотрез, не веря, что таким образом можно создать полноценную семью.

«Ради чего жить дальше, если нет детей, нет и не будет будущего?» – думал Роман. Жена пребывала в постоянной депрессии, и находиться дома становилось порой невмоготу. Мария была женщиной красивой, младше мужа почти на десять лет, но после операции сразу как-то потускнела, черты лица заострились, и разница в годах стала незаметной. В конце концов Роман понял, что не может уже доставлять жене радость – одну только боль.

Теперь он рано уходил из дома и поздно возвращался. Вечера часто проводил в обществе старых приятелей, с которыми семь лет назад пил за «наш Крым». Сидели в ресторанах с чужими жёнами, болтали о том о сём. Но в конце февраля началась новая эпоха. Друзья говорили: «Надо было делать это тогда». Роман равнодушно кивал головой, не желая нарушать дружеского единодушия, необходимого, как ему казалось, для простого человеческого общения.

Роман часто бродил в глубокой задумчивости, как сомнамбула, по родному Городу-на-Реке, думая: «Ведь надобно же что-то оставить после себя, запечатлеть…» И вот как-то раз тёплым майским вечером в одной из витрин на центральном проспекте увидел наборы для рисования – карандаши, краски, мелки. Мужчина вспомнил, что в юности неплохо рисовал, даже посещал художественную школу, которую, правда, так и не окончил. «Почему бы снова не попробовать?!» – подумал Роман и, зайдя в магазин, тут же купил набор пастели и бумагу. На следующий день рано утром, когда жена ещё спала, он уехал за город на пленэр.