Игорь Щепёткин – Секреты Виктории (страница 4)
– Жизнь когда-то зародилась в вулканах, – объяснил Вианор.
– Да ты романтик, – кратко прокомментировал я, хотя мысленно уже выстроил логическую цепочку:
Вианор улыбнулся и убеждённо промолвил:
– Уверен, что жизнь начинается с иррационального пространства. – И после паузы добавил: – Во всяком случае, мои конусы улучшают обмен веществ. Потом он почесал затылок и разразился обстоятельным повествованием про немецкого учёного Римана, жившего в девятнадцатом веке. Оказывается, этот математик предположил, что геометрия в микромире отличается от трёхмерной евклидовой геометрии. В конце монолога Вианор поделился своими сокровенными идеями:
– Так вот, я думаю, геометрия в живом организме тоже является неевклидовой! А мои конусы эффективны, потому что под ними формируется эллиптическое пространство Римана!
Огромный конус висел у него над кроватью.
«Вот такие бы да на совхозные поля», – шутили коллеги.
Мы начали работать вместе и как-то раз поместили стволовые клетки с эмбриональным экстрактом под один из конусов. В эксперименте обнаружили, что в чашке Петри образуются зародыши новой жизни, но их рост останавливался после первых же делений.
Вианор собрался на вулкан искать природный материал для улучшения своих конусов.
Я же подумал: «Почему каждый раз для продолжения жизни нужно брать факторы роста у других? Неужели нет иного способа?» В научной литературе я нашёл, что жизнь на Земле могла зародиться в фуллереновых кристаллических трубках, и упросил Вианора взять меня в экспедицию. К нам присоединилась Электра. Так мы все вместе и оказались здесь…
На следующий день вулкан притих, и мы поднялись к кратеру. На вершине дул сильный ветер. Я осторожно приблизился к краю и заглянул вниз. Голова немного закружилась – с детства боялся высоты. Дно было завалено глыбами застывшей лавы, от стен кратера поднимались струйки желтоватого газа. Расстояние от края до дна – как с балкона третьего этажа. Вспомнил, как в нашем дворе, в доме напротив, родители заперли в квартире провинившуюся дочь и ушли на работу. Девочка училась в параллельном восьмом классе. Цепляясь за перила балконов, она бесстрашно спускалась с этажа на этаж…
Я надел маску и термозащитный комбинезон; прикрепив страховочный трос, начал медленно погружаться в жерло, в это темное пекло. Инстинктивно поднял взор и увидел большую птицу, кружащую над кратером. Солнце в зените светило слепо. Было жарко, но жар исходил не от него. Он шел из глубин Земли, из ее чрева.
Я продолжал спускаться всё ниже. Наконец достиг почти самого дна, где в расщелинах ещё клокотала лава, и с трудом взял несколько образцов.
Вечером мы вновь собрались в лагере у костра.
После ужина ребята исчезли в палатке. Я посматривал в сторону нового вулкана – не проснётся ли вновь, ведь к то-то же должен бодрствовать, быть на страже.
Взошла луна. Заснеженный купол вулкана-прародителя искрился бирюзой. Длинное облако из вулканических испарений мерцало в долине. Я был взволнован и потрясён увиденным. Потом улыбнулся от простой мысли, что в поисках научной истины оказался на месте того аббата из новеллы Мопассана.
Я открыл рабочий блокнот и сделал записи наблюдений. В конце добавил памятку: «Хочу назвать новый кратер именем Римана».
Тёмная комната, рыжий чемодан
Было раннее июльское утро. В это время на третьем этаже ещё царил полумрак. В дальнем углу комнаты под лёгкой простынёй спал Глеб, мужчина средних лет. Он открыл глаза, потянулся, почесал пятку о подлокотник дивана. Правая рука уткнулась в табурет – зашуршала газета, на которой лежали огрызки сала и стояла пустая стопка…
Глеб лениво наблюдал, как комната наполнялась светом, обретала облик. «Будто на фотобумаге в ванночке с проявителем… А где тогда негатив?» – подумал он и, словно намереваясь проверить, спешно поднялся и в одних трусах подошёл к открытому окну.
Солнечные лучи проникали во двор через узкий проход между домами, мерцали в кроне тополя над балконом.
Почти полвека назад, когда родители Глеба заселились в только что построенную пятиэтажку, кто-то воткнул перед домом свежесломанный прутик. Молодая веточка пошла в рост, с годами превратилась в дерево. «Лучше бы яблоньку посадили», – как-то сказала мать Глеба. Соседи, чьи окна выходили во двор, иногда сетовали, что тополь заслоняет свет. Но срубить его никто не решался…
На широком подоконнике лежал фотоаппарат «Зоркий» – подарок отца. Глеб погладил кожаную, потёртую по краям кобуру. Бережно расстегнул на ней две кнопки, плавным движением до упора вытянул из недр камеры объектив. «Индустар» был установлен на «бесконечность». «То что нужно», – прикинул Глеб и взвёл затвор. Перешагнув порог балконной двери, нацелил видоискатель в даль – на пустую лавочку у подъезда. Раздался короткий щелчок.
– На память, – сказал Глеб, хотя рядом никого не было.
Он вернулся в комнату, где повсюду громоздились коробки с книгами, стал у двери. На косяке под слоем белой краски с трудом разглядел свои годовые засечки. Примерил – самая нижняя на уровне пояса.
Стены в спальне были голые, и только в углу фиолетовым глянцем отсвечивал портрет Достоевского. У окна когда-то стоял письменный стол, за которым в школьные годы Глеб проводил по несколько часов в день – учил уроки или выпиливал что-нибудь лобзиком. Родители не позволяли полностью закрывать дверь, иногда подсматривали в щель: «Глебушка занимается…». Он старался этого не замечать, но чувствовал унижение, будто его ловили на тайном пороке.
Кровать с панцирной сеткой была давно вынесена, и только рыжий чемодан и ящик с фотоувеличителем стояли у входа в кладовку, которую в семье обычно называли тёмной комнатой.
Глеб вспомнил, как однажды отец пригласил его туда, плотно прикрыл за собой дверь и включил красный фонарь. Потом шаг за шагом показал весь процесс фотопечати. Всё было легко и просто, но за этой простотой Глеб почувствовал гениальность изобретателя. Отец прокручивал плёнку, и в красном квадрате мелькала череда силуэтов, распознать которые неопытному глазу было трудно. Наконец выбирал нужный кадр, клал под увеличитель светочувствительную бумагу и правой рукой быстро отводил шторку.
«Раз, два, три, четыре…» – шептал отец, а кистью левой руки, будто ворожа, совершал лёгкое движение, затемняя наиболее яркие места снимка. Затем засвеченный лист оказывался в ванночке, и через несколько секунд сквозь алую рябь проявителя проступали знакомые мамины черты…
«Отдам завтра фотоувеличитель Петру, он коллекционирует такие вещи, – подумал Глеб и наклонился над рыжим чемоданом. – Почему отец никогда не закрывал его на ключ? Ведь могло быть всё иначе!»
Глеб отыскал ключ внутри чемодана, проверил замки.
Много лет назад, будучи подростком, Глеб забрался по полкам чулана и снял этот чемодан с самого верха. Родителей дома не было, и Глеб приступил к изучению содержимого. Откинув крышку чемодана, он обнаружил армейские фотографии отца, проявленные негативы, фотобачок, химикаты для печати, несколько свидетельств о рационализаторских предложениях…
Глеб вынул из пожелтевшего конверта пачку снимков, из которой неожиданно выпала небольшая матовая фотография. На ней – отец в молодости. Он полулежал абсолютно голый в тени невысокого дерева, правый локоть утопал в траве. Одна ветвь склонилась над ним, и лучи солнца сквозь листву освещали его лицо. Он смотрел прямо в объектив. Полураскрытые губы замерли в улыбке. На обратной стороне стояла дата – снимок был сделан за год до рождения сына.
Глеб в растерянности держал фотографию, не зная, что делать. Ясный взгляд и насмешка обнажённого отца были ему противны. Неожиданно он понял, что не может просто так положить фото обратно, сделав вид, что ничего не произошло. Глеб согнул снимок пополам и дрожащими руками разорвал по сгибу. Потом – каждую половинку – на мелкие части, пока пальцы могли удержать самый крохотный клочок. Смахнул всё в ведро и, не переобуваясь, вышел на улицу в тапочках. Задержав дыхание, опрокинул ведро в стоящий на углу мусорный бак.
Глеб не раз вспоминал тот роковой день. Это была ошибка, которую он не мог себе простить.
Вскоре Глеб заметил, что отец явно начал сдавать, и не только внешне. Однажды они ехали в полном трамвае, и он учил сына, как не уступать место – смотреть в окно или дремать.
На второй год у отца случился инсульт. Мать Глеба использовала все свои связи, чтобы мужа положили в хорошую клинику. Но спустя неделю лечащий врач от него отказался, и страдальца перевели в психиатрическую больницу далеко за городом.
В приёмные дни Глеб приносил ему еду.
Отец сидел на корточках на больничной кровати, и скомканная простыня не скрывала его наготы.
– Сколько мне лет? – спросил он.
– Пятьдесят шесть, – ответил Глеб и протянул литровую банку с гречневой кашей.
– Пятьдесят шесть? – скривив губы, хмыкнул отец и начал быстро работать ложкой, поглощая содержимое банки.
В палате между соседними кроватями с виноватым видом сновала молодая сестра.
Шли месяцы. Глеб стал замкнутым, уклонялся от встречи с друзьями.
И вот из больницы сообщили, что отец скончался…
Четверо мужчин снесли по лестничным пролётам гроб, поставили на два обшарпанных табурета под бетонный козырёк подъезда. Прошла церемония прощания. Гроб подняли на скорбные плечи и под музыку траурного марша пронесли мимо серых домов через двор, где одинокий тополь безнадёжно ронял последние листья. В духовом оркестре на большой трубе хорошо играл одноклассник Пётр.