Игорь Савченко – Circularis (страница 15)

– А Селина – имя более редкое, с ним проще выходить на сцену. Не берите в голову.

– Она выступает?

– Как и все.

– Анастасия мне.. как бы.. Вы были бы не против, если бы мы.. с ней.. продолжили общаться?

– Она давно взрослый человек. Это ее дело. И ее выбор. Но как единственный родственник, я предпочту к вам присмотреться перед тем, как она переедет к вам жить.

Дальнейшие расспросы, а что мне было спрашивать.. что большего спросить? Все может быть, будет!; но ты говори что-то, что-то просто говори:

– Чем вы занимаетесь, если не секрет?

– С начала девяностых я держу контору со стабильным доходом. Занимались разным, сейчас – по большей части организацией мероприятий.

– И прибыльно? В кризис?

– Страшнее кризис людской нравственности. Вот это страшно. Что касается моего занятия, то оно всегда было прибыльно. Молодой человек, однажды имя начнет работать на вас.. Вам сложно понять, принимаю.. Мое имя largement connu dans certains milieux.. широко известно в определенных кругах. Простите, годы скитаний, привычка срываться на французский.. Я долго во Франции жил. Уникальность стоит дорого, уникальные услуги – это дорого. Опять же, из-за юности лет вы еще не все понять можете.

– И эти все тоже у вас работают..?

– Вы сейчас о ком? На меня работают те, кому я хочу и могу помочь. Жизнь по-разному сложится, придет время, и просить уметь надо.. И я нахожу им место. И с отведенными ролями они, поверьте, справятся.

– А, так они актеры?

– Вас что-то смущает? Я занимаюсь организацией представлений. Театр – моя стихия.. когда-то была.. Да, они в некотором роде актеры.

– Возможно, не мое дело.. почему они все представляются.. странно.. не именами, а..

– Повешенный вам представился по имени. Неучет – фамилия настоящая тоже.. про него в газетах в свое время писали..

– А этот.. парень..

– Подкидыш. Его имя и мне неизвестно, его приняли младенцем.. скажем, подобрали на вокзале. В конторе его зовут Зобо, Ненасытный Зобо, пусть будет так.. Роли, путевку в жизнь.. все дал им я.

– Интересно у вас, кто бы подумал..

– Ваша племянница тоже участвует в постановках?

– Редко. Только в исключительных.

– Это как та, в цирке? И вы заставили ее..

– Она просила выбор. Выбор я оставил за ней. На вашем месте мог быть другой.. А вы говорите, заставил.. Ее не заставить.. это кровь, это наследственное.. Вы бы еще ее прабабку знали.. актриска та еще.. бросила мужа с ребенком на руках, укатила с труппой в Самарканд.. Через поколения проявляется..

– Мне кажется, вы бы и сами справились..

– Я не пишу. Et il y a des forces d’un ordre plus grand.. есть силы, что ставят условия мне.. Возраст, например..

– А ничего, что.. и я не пишу..? – наверное, с того бы по-хорошему начать.

– Вы не пробовали. А мне доводилось.. Умение именно писать.. вы про навык, если вы об этом.. что ж.. пусть будет критерием не главным.

– Что тогда главное..? И, да я работаю допоздна..

– Несколько встреч, время подберем удобное и вам и мне. Быть может, позже вы продолжите сами.

– Как это?

– Мне недолго осталось.. И я все же надеюсь, вы уловите суть. Так вы согласны?

– Да вот не..

– Вы сомневаетесь? В чем? Но думайте хорошо.

– Да я склоняюсь, наверное.. – согласием к Анастасии шаг, помни, – да думаю согласиться.. попробуем..

– Тогда по рукам и утвердим документально, – в руках его бумага и перо, пустое место – против гонорара.

– Впишете позже, – 31.12.2016 / размашистое AV, – впишете сколько надо. Понимаю ваше смущение, одно – есть люди; одни обманывают, другие же не обещают.. Бывает, попадаются еще люди слова, des gens d’honneur, но все реже, реже..

– Я не верю словам.

– Претенциозно для будущего писателя. В отсутствие веры погрязнешь в предрассудках.. Уж лучше – вера.. Миллионы не обещаю, но.. но и средств не пожалею. Сколько надо дам. Честь слова.. Оставим пока так? – царапал я пером бумагу, свисавший хвостик подводил, – как видите, в едином экземпляре, и он у вас.. У вас пусть, вчитайтесь, позже в конторе поставим печать.

Уже с заднего сиденья подкатившей за ним черной «Волги» Вершанский бросил мне:

– А что вам, деньги не нужны? Не бывает так.. Горностаева мантия, серебро, за два года до смерти.. тысяч двести на современные.. Вот эти деньги.. Пусть аванс будет. Нет, нет, возражения не принимаются.. Берите. Вы мне здравствующим нужны и в расположении духа, а, значит, нелишние.. Да, а штопор не понадобился. Мы обошлись без вина. До встречи, простите, спешу. Канцелярию закрывать. C наступающим.. нас..

Под свитером на поясе проверил я швейцарский нож.

<>

Павел Сергеевич Неучет, служащий главным бухгалтером в «ОООО «Le Montashe du Sharash», все еще крепкий старичок в коричневом пальто, на локтях несколько облысевшем, сидел у окна хромого трамвая под №41, направлявшегося в сторону Петегрофского шоссе. За окном моросил дождь, сквозь который неприглядно темнело.

Ехать было долго, что настраивало бы на меланхоличный лад, кабы не, но о «кабы не» позже.. трамвай мирно качало, постукивали рельсы. Под кепкой Павел Сергеевич смахнул платочком пот и свесил было обе руки свои за спинку сиденья спереди, да тут же брезгливо одернул; обтер настрадавшихся о пальто. Жирная жвачка налипла на гнутой трубе.

– Ух, я вам.. – обругался главный бухгалтер, молодежь-то какая пошла, потряс кулачком. Трамвай меж тем трясло мимо радиорынка.

Так и к сидушке задом примерзнешь, так и не встанешь, как выходить. Холодный трамвай дребезжал, спуская ход, подходил к остановке. Павел Сергеевич поправил очки в широкой роговой оправе. Как не родного родной город встречает, думал он. Как какого-то, знаете ли, пришлого, а ведь прожил тут всю жизнь, и прожил-то безвылазно! А дома хорошо, ух, хорошо: а дома теплый плед, а дома чай с сахарком, а то и с ликерчиком, кошка Муська на коленях ластится. Одно только – дом-то он на Василевском острове, а тянется трамвай по каким-то пустырям, вдоль трущоб юго-западных, чтоб их, и пустыри, и трущобы, и уводит, и уводит-то трамвайчик от острова Василевского не в ту сторону. А чаю бы с сахаром бы.. До Пионерстроя, нехорошее название, бухгалтеру уже не нравится, дальше пешком до переулка, как его, кстати.. Уть, мать, тать, затянулся узелок на потускневшем от жиру целлофановом пакете, замерзшие пальцы боролись с узелком. Проще пальчиком дырочку проткнуть да разодрать, что и сделано, так и высвободился бочок запревшего пирожка с картошкой.

А в окно посмотришь, хоть и не смотри вовсе, тоска тоской хватит. Да что знать вам о тоске, когда не видели вы Петербурга в ноябре! Эх, не знаете вы тоски.. такой, такой, такой бездонной, запредельной.. одно сердце пирожок греет. Небо серое, сырое, и пустыри тянутся.. проступали сквозь копченый туман штучные лысые деревья, раскиданные то тут, то там по пустырям.. Груздились панельки домов в массив серых, будто спичечных, коробок. И пустыри.. Зрелище унылое в свете рано догорающего дня. Ну вот еще, еще и течет.. тьфу-ты, где ж платок?

Засвистывающие на просторе порывы хоронились в бетонной посадке новостроек, на остановке ж случайную кепку рвало. Силуэт четвероногий шакалил по пустырю.

– Злая, какая-то ободранная.. как в ларьке продавщица.. Ой, сюда идет.. Того гляди тяпнет! Уходи! Уходи! Не люблю собак я. Кошка у меня.

– Ты домой возьмешь..? Так какого подзываешь..

Воспламененное лицо показалось на миг в форточке, огляделось лицо вокруг, и вместе с «да подавись ты мелочью своей!» продавщица на тарелку ссыпала мелочь. И это на мое вполне, заметьте, естественное «сдачу, пожалуйста»! Знала бы ты, дура, сколько за пазухой везу, тебе всю жизнь в ларьке своем сидеть, не заработаешь столько.. Ду-у-ра.. Неприметность, скажете вы, конспирация, за то и держат.. Другого дню так вообще..

Ик! У бочки. Детины мутные глаза философски уставились на уровень пены, репа чесалась, уровень пены сверялся. Подполз старичок, тоже с кружкой; ссохшийся временем старичок, что урюк, не старичок просто.

– Вань.. пошел бы ты, может, к нам, на завод.. А что, подсоблю.. Словечко замолвлю, если надумаешь. Давай, может, Ванек, а? Я и мастера ихнего знаю.. Пили как-то..

– Бать, да нагот оно всралось! Чтоб как ты волочаться? Так и так старым буду.. – а дернулся-то он, точно ошпаренный.. и с бидона на брючки-то мне жах.. Фу-у-у, и как это пьется? Это ж пить непозволительно! Это ж моча, моча это самая настоящая! Несет теперь от брючек кисло, хоть и просохло.. А что люди подумают? Что люди скажут? А? Не добежал, не справился.. то есть, как раз и справился.. Тьфу! Будь он проклят, пирожок этот! А вкусный, зараза, вкусный.. с картошечкой.. Так, половинка отъелась, вторая завернута была обратно в карман.

Обшарпанная дверь, в дверь-то обшарпанную и надобно, а в подъезд зайдешь, люди добрые.. Ну тут такой душок, что со штанов не учуят. Павел Сергеевич вообще был настроен на оптимизм и очень редко падал духом. А как разрисовали! Руки бы поотрывать за такие художества! А лампочки-то побиты.. И лифт, конечно, не работает.. Бутылки, окурки, грязь везде.. Свобода свободой, а в подъезде убери! Надавил он на кнопку, лифт где-то сверху поурчал, поурчал, да не тронулся.. «Все комуняки – казлы» нацарапано было на лифте, нацарапанное прочел Павел Сергеевич. Сказать по правде, Павел Сергеевич коммунистов недолюбливал, потому как тайно считал себя умнее других и никак не хотел ровняться. Он и баловнем судьбы себя считал отчасти. А доводы его оппонентов, когда случались дебаты по поводу, разбивались весомо: «Как так?», «Как так?». А почему «как так?», тайно знал один лишь Павел Сергеевич.