Игорь Ртутин – Хранитель Москвы (страница 1)
Игорь Ртутин
Хранитель Москвы
«Город живёт не в камне и металле.
Он живёт в том, что мы слышим друг в друге.»
Часть 1
Тишина – это закон.
Москва жила в тишине, как огромный организм, которому запретили любое биение громче человеческого шёпота. Она дышала осторожно, будто боялась спровоцировать собственное эхо. Туманная изморось висела над улицами, оседала на стекле, впитывалась в стены домов – и сама тишина казалась влажной, тяжёлой, почти материальной.
Если вслушаться достаточно долго, можно было уловить, как где-то в глубине городской плоти медленно, напряжённо пульсирует сердце.
Сегодня этот пульс сбился.
Под сводами старого дореволюционного подземного хода, пережившего эпохи, в которых люди ещё позволяли себе петь и смеяться, вспыхнула тревожная нить света. В тесном бетонном тоннеле, где воздух застыл давным-давно, стоял молодой мужчина. Худой, уставший, с пальцами, которые изредка подрагивали, выдавая внутренний страх, он уже двадцать минут слушал дальний, почти неразличимый шорох.
Он надеялся, что это всего лишь шум аппаратуры.
Но шорох рос. Уплотнялся. Приближался.
Он знал, что это значит.
Нарушитель.
Кто-то собирался произнести звук громче нормы.
А значит – приговор был уже вынесен.
Он не хотел быть свидетелем. Но должен.
Шорох резко оборвался – и в наушниках разверзлась пустота.
Не гул.
Не низкая частота.
Не сбой сигнала.
Именно *пустота* – тёмная, давящая, будто открывающая дверь в другое пространство.
Горло мужчины пересохло. В груди что-то дрогнуло – как будто к его сердцу прикоснулись ледяные пальцы.
Сорок пять секунд.
Столько давала эта аномалия, прежде чем захватывала человеческий мозг, лишая его воли.
Сорок четыре.
Он попытался снять наушники, но руки стали ватными.
Сорок три.
Возникло иррациональное желание кричать.
Не звать на помощь – просто **кричать**, до боли, до хрипа, будто пытаться прорвать собственное тело изнутри.
Сорок две – горло содрогнулось первым спазмом.
Сорок одна – лёгкие забыли, как брать воздух.
Сорок – вырвался хрип.
Тридцать девять – хрип превратился в рваный, животный звук.
Тридцать восемь – он уже не принадлежал себе.
Крик, острый и беспомощный, взорвал подземку.
Красный сигнал вспыхнул мгновенно.
Глушители сработали без промедления.
Едва слышный хлопок – и тело осело на холодный бетон.
Тишина вернулась.
Неестественная.
Глухая, как закрытая крышка гроба.
И в наушниках снова раздался шорох.
***
Николай Вениаминович любил только две вещи: тишину и точность.
Всё остальное – люди, их разговоры, нескончаемые шаги, запах мокрой одежды в час-пик – вызывало в нём лишь беспокойство. Тишина была его убежищем, единственным пространством, в котором он мог дышать свободно.
Сегодня тишина будто следила за ним.
Он шёл по узкому коридору Института звуковой безопасности, прижимая к себе кейс с аппаратурой. На стенах висели привычные лозунги:
«ТЕБЕ СЛЫШНО? НЕ СЛЫШАТЬ – НОРМАЛЬНО».
«ОДИН ГРОМКИЙ ЗВУК – ОДНА СМЕРТЬ».
«ТИШИНА – ПРАВО НА ЖИЗНЬ».
Они оставались фоном, давно потерявшим для него эмоциональную окраску. Но сегодня что-то в них раздражало. Будто буквы смотрели на него внимательнее, чем обычно.
В кабинете ждал Громов – человек с каменным лицом, похожим на плиту, которую невозможно сдвинуть. Он всегда говорил шёпотом, но шёпот этот резал ухо, как холодный ветер.
– Вениаминович, – тихо произнёс он. – У нас – наблюдение стратегического класса.
Николай аккуратно поставил кейс на стол и открыл.
Три прибора. Его гордость.
«Слуховые линзы» – устройства, способные преобразовывать звук в спектр визуальных образов. Он видел мир через них яснее, чем через человеческие глаза.
Громов протянул планшет.
– Точка наблюдения S-13. Под Москвой-рекой.
Николай едва заметно кивнул.
– И объект?
Громов помедлил всего долю секунды, но этого хватило, чтобы в комнате стало холоднее.
– Хранитель.
У Николая дрогнуло веко.
Слово было слишком тяжёлым. Слишком живым.