Игорь Прокопенко – Дорогой Вилли. Тайный товарищ Брежнева. Роман-исследование (страница 2)
Из здания вышел статный мужчина в брюках с лампасами и лакированных ботинках Он направился к черной «Волге», припаркованной неподалеку. Караул отдал честь. Мужчина едва заметно поднял правую руку: к запястью был пристегнут портфель. Водитель встрепенулся, увидев его у машины, и сел прямо, спешно заводя мотор. Мужчина заглянул в салон. На заднем сиденье дремал военный курьер.
– Солдат спит, служба идет, – пробурчал военный и, освободившись от портфеля, застегнул его на запястье курьера. Тот резко дернулся, собираясь отдать честь, но мужчина махнул рукой.
«Волга» двигалась вдоль Москвы-реки в сторону Воздвиженки. Снег валил так плотно, что улицы терялись из виду. Водитель вглядывался в мельтешение хлопьев за лобовым стеклом, борясь со сном и усталостью. Курьер молча смотрел в окно, наблюдая, как школьники топчутся в сугробах перед особняком Арсения Морозова – фантастическим замком с кружевными башенками и лепниной, словно сошедшим со страниц сказки.
Пухлый мальчик в ушанке хрустнул льдом и от страха прикусил язык. На дружный издевательский хохот пионеров обернулись прохожие.
Вячеслав Варданов вздрогнул. Громкий смех показался дурной приметой. Заходить в особняк, где располагалась редакция журнала «Культура и жизнь», расхотелось. Но было поздно: несколько мужчин в очках с толстой оправой и серых свитерах крупной вязки под распахнутыми дубленками курили на крыльце и уже заметили его. Каждый сотрудник редакции считал себя недооцененным Хемингуэем.
– Привет! – раздался за спиной чуть осипший от мороза голос Никиты.
– Здорово!
Они вошли в здание вдвоем.
Проходя мимо высокого окна, Варданов увидел свое отражение: все еще крепкое тело бывшего боксера и чуть скучающее выражение на лице. Оно оставалось неизменным даже в часы шумных застолий в компании Алексея Аджубея, где гуляли все журналисты «Комсомольской правды» и «Известий».
Варданов с Никитой поднимались по лестнице, привычно перекрикивая шум редакции. Никита поморщился, услышав откуда-то свою фамилию, и заговорил нарочито громко:
– Слава, у тебя нет какой-нибудь готовой статьи про балет?
– Где я и где балет? – Варданов смотрел вопросительно. Морщины на высоком лбу собрались в неровную гармошку.
– Шуйский из Большого театра вроде твой приятель? – уточнил Никита.
Варданов настороженно кивнул.
– Я для «Советской культуры» писал очерк про него, – продолжал Никита, – а он, гад, в Штатах остался. – Его лицо стало кислым. – Статью убрали, но нужно что-то вставить по теме. – Он развел руками. – А времени нет.
Голос Варданова засочился сарказмом:
– Твои статьи, Никита, тем и хороши… Замени фамилию, даты и названия. Ничего не изменится.
Он похлопал приятеля по плечу и, смахнув с ладони капли от растаявшего снега с воротника Никиты, пошел к своему кабинету. Обиженный Никита остался за спиной.
– Ты помнишь, что должен мне пятерку? – догнал неожиданно злой окрик.
– Сегодня у меня расчет за перевод и аванс за книгу. Так что минут через пятнадцать отдам, – невозмутимо откликнулся Варданов и свернул к белой двери с надписью «Бухгалтерия».
Никита недоверчиво постучал ботинком по ковровой дорожке. Главбух редакции носила фамилию Честная – худшая судьба для человека, работающего в окружении литераторов. Редакторы мысленно правили ее фамилию на Нечестная, писатели называли Наичестнейшая, критики и вовсе предпочитали эзопов язык. Варданов же часто просто заходил к ней поупражняться в остроумии.
Ольга Петровна, много лет прослужившая на Путиловском заводе и не понаслышке знакомая с фольклором простых работяг, негодующих по поводу «единодушной подписки на государственный заем», благосклонно принимала вардановский сарказм за воркование. Ему одному она наливала чай с коньяком и отвечала на тонкую иронию раблезианскими шутками, к которым иногда из любви к искусству прибавляла аванс.
Черная «Волга» уже миновала Красную площадь, объехав длинную очередь туристов, и бесшумно вкатилась в Спасские ворота. К машине твердым шагом подошли крепкие молодые люди в штатском – работники Кремля. Первый бесшумно открыл портфель, пристегнутый к руке курьера, и достал оттуда папку. Именно эта папка была передана советскому связному под носом агентов Мёрфи на Центральном вокзале Нью-Йорка. Как боевой офицер, он не впервые держал в руках вещь, стоившую человеку жизни, но никогда ещё вещь не была настолько ценной.
Стоявший рядом второй невольно потер запястье, вывихнутое в их последнюю встречу с Мартой. Он бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас ее лицо.
В кабинете главного редактора издательства «Иностранная литература» стоял треск печатной машинки. Полная, увенчанная седым перманентом машинистка в шерстяном платье, насупившись, ловила каждое слово начальника, ходившего из угла в угол с курительной трубкой в руке.
Его голос с узнаваемой интонацией Левитана, в такт которому качалась тонкая цепочка на очках машинистки, торжественно звучал в кабинете: «За время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых вьетнамских писателей… Нет. – Он досадливо потер лоб, ткнув себя трубкой в глаз. – Нет! Да. „Вьетнам, и „вьетнамский, два раза. Давай так: за время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых писателей маленькой, но гордой коммунистической страны.»
Машинистка согласно застучала клавишами и не обернулась, когда в кабинет, распахнув дверь, стремительно вошел сердитый Варданов.
– Здравствуй, Эдик!
Предчувствуя бурю и точно понимая ее причину, редактор в мольбе поднял глаза к потолку:
– Здравствуй, Слава!
Машинистка правильно истолковала его кивок. Она послушно встала, собрала листы и покинула кабинет.
– Мне в бухгалтерии сказали, что денег нет и не будет! – зарычал Варданов. – Якобы это твое распоряжение!
Мужчина коротко вздохнул и пригласил Варданова присесть. Разговор обещал быть непростым.
– Из Берлина звонил Ханке… Не мне! – Он показал пальцем наверх. – Жаловался, что ты переврал его роман.
Варданов положил ногу на ногу, сплел руки на груди и усмехнулся.
– Конечно, переврал. Во-первых, Ханке пишет плохо; во-вторых, он сам переврал факты. Я сделал из его графоманской рукописи, по крайней мере, произведение, отдаленно похожее на правду. Ну, Эдик, согласись, лучше ведь стало?!
Главред устало и нехотя кивнул.
– Это наше с тобой мнение, но Ханке – заслуженный литератор ГДР, коммунист, и мы должны переводить его слово в слово. – Его речь прервалась вздохом. – Слава, ты уже не в первый раз позволяешь себе подобные вольности, а ведь я предупреждал и просил делать все, как надо.
Он положил трубку у малахитового пресс-папье с бронзовой ручкой и, достав из стола напечатанный листок, вяло бросил его Варданову:
– А это заключение Главлита по твоей книге переводов.
Варданов брезгливо взял бумагу и бегло прочел.
– Мы с тобой договаривались: ты переводишь Ханке, Фогеля и… – Главный редактор наморщил лоб, попытавшись вспомнить.
– Кто там еще у них пишет. – Он поднял палец вверх: – Келлера!!! А я выбиваю для тебя заказ на перевод Винклера!
– Что значит «выбиваю»?! Винклер – второй Ремарк! – возмутился Варданов.
– Его роман – сорокового года! – Голос редактора стал сухим и жестким. – Ты понимаешь, что у власти был Гитлер?!
– Винклер – антифашист! – сжал кулаки Варданов.
– А живет в ФРГ! – Взгляд редактора становился колючим при каждом упоминании оплота послевоенного фашизма. – Короче, или ты переводишь этих… Как их там… Ну, ты понял… или. Другой работы для тебя нет!
Какое-то время оба мужчины молчали. Варданов кивнул, скомкал ответ Главлита, положил бумагу во внутренний карман пиджака. Вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.
Оставшись один, главный редактор тяжело вздохнул и обернулся к портретам членов Политбюро КПСС, словно ища у них поддержки.
На столе в зале заседаний Кремля лежала та самая папка, которую только вчера достали из урны на вокзале в Нью-Йорке. За столом сидели секретари компартий, заведующие отделами, обласканные званиями герои СССР и министры.
Заведующий Международным отделом ЦК Борис Николаевич Пономарев обводил соседей цепким профессорским взглядом. Петр Ефимович Шелест, Первый секретарь Компартии Украины, некогда предавший благоволившего ему Хрущева, не внушал доверия. Первый секретарь Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, обаятельный, умевший слушать, сохранивший тонкий ум военного разведчика, напротив, казался человеком достойным, но при этом себе на уме, обходительным и хитрым.
Его соратник и формально самый могущественный из всех присутствующих, Председатель Совмина Алексей Николаевич Косыгин, был хмур. Человек, который никогда и никому не был «своим», кроме советского народа, и рассматривал власть только как инструмент служения и преодоления трудностей, презрительно оценивал нервозность Арвида Яновича Пельше, председателя Партийного контроля и бывшего Первого секретаря ЦК КП Латвии. Этот заядлый театрал поощрял в республике постановки опер «Саломея» и «Лоэнгрин» Рихарда Вагнера.
Напротив Пономарева занял место Первый секретарь Компартии Казахстана Динмухамед Ахмедович Кунаев. Цепкий хозяйственник, он истово радел за целостность республики. Его стараниями аграрная мощь Казахской ССР росла из года в год.