Игорь Поляков – Доктор Ахтин (страница 23)
Такого подарка судьбы он уж совсем не ожидал. Мысленно обрадовавшись, Валера, ускорив шаг, свернул к детскому городку. Когда он подошел к мобильному телефону, звук песенки прекратился. Он наклонился и взял маленький, похожий на игрушку, предмет.
Жизнерадостно засмеявшись, Валера посмотрел по сторонам, словно испугался, что кто-то отберет эту игрушку у него. У него никогда не было мобильного телефона, он не знал, как им пользоваться, но иррациональная радость от находки заслонила все возникающие опасения. Даже если он дешево продаст эту вещь, ему хватит на то, чтобы некоторое время провести в спокойствии и достатке, не выходя из своего подвала.
Двор абсолютно пуст. Никто не видел, как он нашел телефон. Валера сунул его в карман и посмотрел прямо — под деревом невдалеке от детской площадки что-то лежало. Он прищурился, сфокусировав взгляд, и — похолодел.
Валера видел мертвых людей — за годы его свободной жизни, неоднократно рядом с ним умирали его друзья и собутыльники. Но то, что он увидел, когда подошел ближе к дереву, заставило его выронить сумку из правой руки и упасть на колени. Ноги перестали его держать, и Валера, стоя на коленях у тела девочки, вдруг почувствовал, что не может вдохнуть, и от нехватки воздуха кружится голова. Он моментально забыл о том, что только что испытал некое подобие радостного чувства от находки мобильника. Он ощутил где-то в груди очень сильную боль, которой у него до этого никогда не было. И в ту секунду, когда он понял, что умирает, Валера сморщился — и от боли, и от страха, и от желания ослепнуть, чтобы не видеть того, что видят глаза.
Когда Валера, упав на бок и перевернувшись на спину, смотрел безжизненно открытыми глазами в небо, в его кармане снова заиграла веселая мелодия из мобильного телефона, но теперь звук, приглушенный одеждой, был еле слышен.
Первые лучи солнца коснулись тополиных листьев. Послышались первые звуки начавшегося дня — открывающиеся двери подъездов, голоса людей, звук работающих автомобильных двигателей.
Под единственным тополем в окружении сотен окон трех многоквартирных домов на земле лежало мертвое тело бомжа Валеры, который никак не ожидал такой смерти, и выпотрошенное тело девочки, пустые глазницы которой освещало утреннее солнце.
6
Уже четыре года, как я практически не сплю по ночам. С точки зрения медицины, я должен, как минимум, сойти с ума. Или умереть. Головной мозг, не получая необходимого отдыха, должен принимать желаемое за действительное, и наоборот. Усталость должна копиться, со временем приводя к парадоксальным реакциям и галлюциногенным видениям. Может, конечно, так оно и есть, но почему-то мне кажется, что я абсолютно нормален.
Возможности человеческого организма безграничны — вероятно, я использую свой мозг по максимуму, а не как все люди, процентов на десять в лучшем случае.
Как бы то ни было, я рад, что ночь принадлежит мне.
Я рисую сначала Богиню, а потом — через полчаса — девочку по имени Марина. Её имя я узнал из выпуска новостей по городскому телевизионному каналу. Смерть девочки вызвала некоторый переполох в средствах массовой информации, я уж не говорю о слухах, которые поползли по городу. Если уж по телевизору диктор говорила о том, что не соответствует действительности, то, — что же говорят на улицах.
На рисунке девочка Марина получилась с обиженным лицом — такой я её запомнил, и такой изобразил. Может, она у меня получилась с выражением лица взрослого человека, но пусть будет так.
Я задумчиво смотрю на рисунок и думаю.
Думаю о том, что в возрасте четырнадцати лет надо вовремя возвращаться домой и уделять внимание родным, читать умные и не очень книжки, внимательно слушать, что говорят родители, ложиться спать до двенадцати, а не шляться по ночам на дискотеки.
Я думаю о том, что довольно часто людям все равно, что происходит рядом с ними. Они словно не замечают своих детей, позволяя им делать то, что ни в коем случае нельзя делать в их возрасте.
Учитывая, как Марина одета, и как накрашена, я думаю о том, что городские девочки слишком рано начинают мечтать и — непотребно рано пытаются воплощать свои мечты в жизнь. Можно, конечно, рассуждать об акселерации и о том, что в наше время жизнь совсем другая, но — сейчас, когда я смотрю на свой карандашный рисунок, мне грустно.
Она слишком молода, чтобы умирать.
Чересчур наивна, чтобы мечтать.
Бессмысленно глупа, чтобы существовать.
Я прогоняю грусть — посмотрев на лик улыбающейся Богини, я тоже улыбаюсь. Я сделал свой первый шаг в этом году, и у меня все получилось прекрасно. Все предопределено — и то, что девочка Марина пришла в клуб «Милан» и то, что она ушла из него одна. Неважно на что или на кого она была обижена. Странно и преступно то, что родители отпустили её в ночь, но — это тоже не важно.
Все то, что угодно Богине, всегда происходит в нужное время в нужном месте.
Жертва, идущая в Тростниковые Поля, никогда не свернет со своего пути.
Я смотрю на огонь догорающей свечи и начинаю думать о следующей жертве. Времени у меня впереди немного, — я знаю, как оно летит, приближая тот день, когда Богиня покинула меня. Этот день я встречу с радостью.
Впереди еще долгий путь. И я его пройду.
Свеча гаснет, и, оставшись в темноте своей квартиры, я закрываю глаза.
Я иду к двери в кладовку. Мне не надо смотреть, чтобы увидеть, где стоят банки с органами девочки — два глаза в разных сосудах, и печень в трехлитровой банке. Сверху на банку я кладу лист с портретом Марины, и, прижавшись лбом к деревянной поверхности двери, я шепчу:
7
Утром я иду в 301-ю палату к новой пациентке. Женщина сидит на кровати справа от входа, занимая практически все её пространство. Её тело, расплывшиеся по поверхности кровати, будто плывет на утлой лодчонке, которая вот-вот пойдет на дно. Глядя на эту тушу, я думаю, что она не сможет спать здесь — или тело не поместиться в этом пространстве, или кровать сломается.
Женщине тридцать два года, и при росте в сто пятьдесят пять сантиметров она весит сто пятьдесят девять килограмм.
Я здороваюсь и, сев на стул, смотрю на пациентку. Она тоже молчит и смотрит на меня, — на лице глаза, погруженные в складки, похожи на впадины. Заглянуть в них очень сложно, а уж понять, что происходит в сознании женщины, еще сложнее.
Я спрашиваю её, как она себя чувствует.
Она молчит.
Я жду, когда в заплывшем жиром головном мозгу, произойдет мыслительный процесс, и она что-нибудь скажет.
И она отвечает голосом, в котором недоумение и обида:
— Меня беспокоит то, что я не могу есть. Что не съем, то или выйдет с рвотой, или живот заболит и приходится идти в туалет.
— И давно это у вас? — спрашиваю я, глядя на прикроватную тумбочку, заставленную продуктами питания — от обычных булочек и трех пакетов сока до куска копченой курицы и нарезанной ломтями ветчины.
Она глубокомысленно замирает в подсчетах, и отвечает:
— Пять дней и восемнадцать часов.
— Целых пять дней и восемнадцать часов! — восклицаю я без тени удивления в голосе, словно констатирую этот ужасный факт.
— Да, — кивает она.
Я задаю стандартные вопросы о заболеваниях в её жизни, спрашиваю об операциях и травмах, которые возможно были в прошлом, и о реакциях на лекарства. Женщина отвечает медленно и задумчиво, словно с трудом поднимается в гору и тащит при этом большой камень на себе, в результате чего, я трачу в два раза больше времени, чем бы мне хотелось.
Напоследок я задаю вопрос:
— Что для вас важнее — жить или принимать пищу?
Я вижу искреннее недоумение в глазах.
— Как это? — спрашивает она.
Я уточняю:
— Вы хотите жить или вы предпочитаете принимать пищу и умереть?
Она удивляется еще больше и говорит:
— По-моему, жить и кушать — это одно и тоже.
— Что ж, — говорю я честно, — значит, в вашем случае, альтернативы нет.
Я встаю и выхожу из палаты, оставив пациентку в озадаченном состоянии. Таким людям, как эта женщина, уже бесполезно, что-либо объяснять. В какой-то момент, я думаю, где-то на уровне ста килограмм веса, она перешагнула ту границу, за которой возврата назад нет. Количество перешло в качество — её больной организм перестроился на тот образ жизни, что она ведет, и просто не позволит ей захотеть похудеть.
В ординаторской я сажусь за стол и смотрю, как Вера Александровна читает книгу, обернутую в газетную бумагу. Она пытается скрыть, что учит правила дорожного движения, потому что, во-первых, нехорошо это делать на рабочем месте, во-вторых, незачем кому-либо знать, что у неё новый автомобиль, а, в-третьих, теоретический экзамен по правилам дорожного движения через два дня и времени катастрофически не хватает.
Я пишу историю болезни и думаю о том, что очень часто люди своими руками старательно и с любовью строят дорогу в ад, даже не подозревая, что их мечты и желания есть камни, аккуратно уложенные в дорожное покрытие, ведущее в бездну.