Игорь Поль – Знакомьтесь — Юджин Уэллс, капитан (страница 41)

Внезапно Мишель становится серьезной.

— Мне так хотелось объяснить тебе… Извиниться. Все произошло так глупо. Там, на лайнере — я не думала, что ты так отреагируешь. Все время забываю о разном воспитании. Каждый человек воспринимает мир по-своему. Ты — так. Я постараюсь соответствовать твоим представлениям.

— О чем ты?

— Мне было ужасно скучно тогда. Скучно и одиноко. Ты был очень мил, но вот было в тебе что-то такое, что не позволяло к тебе прикоснуться. А Готлиб — он напомнил мне о доме. Старый знакомый. Все понимает, ни о чем не просит… — сбивчиво шепчет она в подушку. — Любовь — ведь это христианское понятие, а я не верю в Бога. Хотя мне и полагается верить. Да мало ли, что кому полагается… Я с детства ненавидела тысячи условностей, которые меня окружали. Они меня душили. К тому же, я женщина. Женщина из древнего военного рода, в котором заправляли мужчины. А женщины делали так, чтобы их мужчинам не нужно было беспокоиться ни о чем, кроме долга. Кроме своей войны.

Она шепчет и шепчет, постепенно распаляясь, словно спорит сама с собой, и я боюсь дышать, чтобы не прервать этот горячий поток:

— Мужчина и женщина — это только их дело, личное. Так меня воспитали. И это личное любовное дело не должно иметь ни для кого, кроме них, никакого значения. Иногда — даже для них самих. Мне было одиноко. Готлибу было одиноко. Я позволила себе отогнать одиночество, он тоже. Это не имеет никакого значения. Готлиб — человек моего круга. Секс — это удовольствие тела. Не души.

— Не души? — удивляюсь я. — Как такое возможно?

— Теперь и я сомневаюсь, — отвечает она. — Ты простишь меня?

— Мне кажется, ты возненавидишь меня за то, что сейчас говоришь.

— Ну что ты за чудовище такое, Юджин? — восклицает она, и в голосе ее мне слышится намек на слезы.

И мне хочется сказать ей что-то такое, чтобы она поняла, что она значит для меня. Что-то очень хорошее. Так сказать, чтобы сразу забыть про все. Но что-то держит за язык, и я дрожу, мучительно пытаясь найти слова, которые не обидят ее. И заранее знаю, что она ждет совершенно не их. И она знает, что я не могу их произнести, и целует меня, не давая говорить.

— Молчи. Пожалуйста. Мне так хорошо сейчас, — просит Мишель.

— Ладно, — послушно говорю я. И все, что тревожит меня, мысли о том, куда нам податься завтра, и будет ли оно, это завтра, отступает куда-то далеко-далеко. Как будто не имеет к нам теперешним никакого отношения.

— Зачем ты прилетела за мной тогда? На самом деле.

— Кролл начал на нас охоту. Я боялась, что он доберется до тебя, а ты перестал отвечать на письма. И я решила — добрался-таки. А ты просто влип в другую историю, — отвечает Мишель.

— Сказку о том, что я тебе нужен, ты потом придумала, да? Решила, что рядом с тобой я буду в безопасности?

— Да. Не сердись. Я боялась за тебя. Я и сейчас за тебя боюсь. Кто же знал, что ты на самом деле окажешься таким незаменимым?

— В каком смысле?

— Пошляк, — она легонько теребит меня за мочку уха. Я целую ее в макушку.

Мы наслаждаемся теплом наших тел. Легкая тревога исходит от Мишель. Скрывая ее, она прижимается щекой к моей груди. Ее дыхание — горячее пятнышко, жжет и щиплет кожу.

— Думаешь о чем-то неприятном? — спрашиваю я.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Ее рука плавно скользит по спине, рождая прикосновением пальцев щекочущий холодок. Кажется, Мишель даже не замечает своей нечаянной ласки.

— Тебе так необходимы эти немытые дикарки? — спрашивает она, не отстраняя лица от моей груди, так что я едва слышу невнятно произнесенные слова.

— Какие дикарки?

— Тогда, на базе, ты сказал, что тебе надо на Кришнагири. Скажи, это у тебя идефикс — влюбиться в индийскую женщину?

— Влюбиться? О чем ты?

— Когда мы познакомились, ты мечтал найти любовь на Кришнагири, — совсем неслышно говорит Мишель. И я чувствую, как отчаянно она смущена.

— Тогда я был… эээ… не в себе. Я обещал своему другу, что мы будем вместе добывать «черные слезы» на Кришнагири. Это я и хотел тебе сообщить. Больше ничего.

— Правда?

— Ну да, — удивляюсь я. — А ты решила, что я еду туда… за этим?

Мишель вдруг отстраняется и смотрит на меня взглядом совершенно незнакомых глаз, которые через несколько мгновений подергиваются поволокой желания.

— Назови меня сладкой, — вместо ответа требует она. — Пожалуйста. Я такая дура!

— Сладкая моя.

— Еще! — ее губы наливаются жаром.

— Сладкая моя. Ты — чудо. Мой котенок.

Единственное, что отравляет эту вакханалию страсти — мелкая поганенькая мыслишка, этакое полуосознанное подозрение. Нет ли в том, что я нравлюсь Мишель, заслуги ее центра равновесия? Я знаю, что пока не получу ответа на этот вопрос, чувство мое не будет полным. Кому охота, чтобы в него влюбились по приказу? Я гоню это неприятное ощущение, загоняю его в самый дальний уголок души, прикосновения Мишель разжигают во мне жуткий пожар, но стоит огню чуть утихнуть, как чертово сомнение вновь выползает наружу и жалит меня в самое сердце.

Глава 25

Естественные склонности

Мы по очереди плещемся в тесной кабинке эмульсионного душа. Вестовой приносит нам крепкого чаю. Мишель осторожно прикасается к залитому прозрачным клеем красному рубцу на моей спине. След от пули, что прошла по касательной.

— Больно?

— Уже нет.

Мишель усаживается напротив. Складывает ладони между колен, сжимает их ногами, склоняется ко мне. Взгляд ее серьезен, это уже другая Мишель, не та, что полосовала мою поясницу острыми коготками.

— Что с нами будет, Юджин?

— Мне казалось, ты на все вопросы знаешь ответы с самого рождения.

— Не смешно. Ты что-то знаешь. Что-то, чего не знает моя семья. И ты обещал мне все рассказать.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты не решишь, что я слетел с катушек?

— Нет. Рассказывай.

И я сбивчиво выкладываю ей все, что знаю о Реформаторе. О центрах удовольствия, об их истинном назначении. И про покушения. Про смерть Кролла из-за дисфункции вживленного диагноста. В общем, обо всем, кроме Триста двадцатого. Мишель, не перебивая, слушает меня — воплощенная сосредоточенность. Видимо, сказывается ее колоссальный опыт делового общения. Когда я заканчиваю рассказ, она некоторое время напряженно размышляет. Легкая вертикальная складка появляется на ее переносице.

— Ты мне не доверяешь? — наконец, спрашивает она.

— Почему?

— Мне все равно, что мною управляет, управляет ли вообще и с какой целью. До сих пор в моей жизни все складывалось почти хорошо. Так что мне грех жаловаться на судьбу. Но ты не назвал источник своих сведений. Ты не сказал, почему нам нельзя улететь на Рур и отсидеться в надежном убежище. Не сказал, что намерен делать дальше.

— Прости. Если я расскажу тебе это, ты вряд ли захочешь продолжать знакомство со мной.

— Для тебя это важно?

— Ты же знаешь, что да.

Она порывисто встает, обнимает мою голову, прижимает ее к груди.

— Черт возьми, милый, позволь мне самой это решать.

Прости, Триста двадцатый. Пора вывести тебя из тени. Будь что будет…

— Помнишь, я говорил тебе, что во мне пилотский чип?

— Помню. Чипы есть у многих.

— В моем чипе мозги боевого робота. Комплекса огневой поддержки пехоты. И он саморазвился. Без него моя память — решето. Я забываю все через минуту, превращаюсь в идиота. В общем, я наполовину робот, — признаюсь я.

— Глупый, — с нежностью говорит она. Целует меня в затылок.

— Ты что, не удивлена?

— Я знаю множество людей с искусственными сердцами, почками, глазами и прочей требухой. Во мне самой, кроме центра равновесия, есть медицинский диагност, который обеспечивает нормальный уровень работоспособности, следит за сердечным ритмом и регулирует обмен веществ. И еще электронный секретарь. Человек с искусственной памятью меня совсем не удивляет, Юджин.