Игорь Поль – Ангел-Хранитель 320 (страница 67)

Сергей падает под надежную сверхпрочную тушу, пристраивает винтовку между камней. Все согласно по уставу. Он прикрывает эвакуацию. На самом деле ему глубоко фиолетово, дотащат летчика живым или нет. Он отчетливо понимает, что без поддержки им из этого дерьма не выбраться. А поддержка — вот она, догорает под обвалом. Он беспокоится за КОПа, танцующего среди разрывов. Открывает огонь из подствольника, целясь по дульным вспышкам. Яркие шары плазменных разрывов даже через дым заставляют забрало шлема темнеть. По броне коптера с противным звуком чиркают пули. Пора сваливать.

«Достаточно, уходи, — приказывает он Триста двадцатому. — Я прикрою».

КОП отскакивает за спасительный угол, наподдав напоследок из пушки по настырному пулеметчику.

Над головой внезапно оживает закопченный ствол здоровенной дуры — роторной пушки. Гудя, разворачивается в сторону улицы, обваливает кирпичную кладку. Сергей неверяще смотрит на него. Матерясь, оставляет винтовку, подтягивается, вкатывается в люк. Легко сказать — вкатывается. Такая большая снаружи, внутри «косилка» представляет собой какую-то тесную нору, скорее, технический лаз для обслуживания и эвакуации. Остальное забито оружием и механизмами. Пригнувшись, Сергей с трудом протискивается через тесный проход. Сыплют искрами разбитые панели и перебитые кабели. Белыми клочьями свисает с потолка пожарная пена. Нудно жужжат аварийные зуммеры. Что-то, едко шипя, тлеет под панелями пола. Боевая машина умирает.

Оператор висит в полукруглом темном отсеке, весь в прозрачном коконе из эластичных подвесок. Он слепо крутит головой в огромном шлеме. Руки по локоть погружены в ячейки тактильного управления. Сергей толкает его в плечо, кричит через динамик шлема: «Сэр, надо уходить! Тут нельзя оставаться. Я вас прикрою».

Оператор слышит его. Дергает плечом, качает головой: «Я остаюсь. Не хочу. Уходи». Сергей только сейчас замечает, что пол ячейки густо залит кровью из перебитых ног. Как он держится? Видимо, только на стимуляторах.

Оператор уже забыл о Сергее. Он живет в своем, видимом только ему мире. В своем радужном предсмертном сне он снова летит над ровными квадратиками домов. Он шевелит стволом и открывает частый огонь, сотрясая тело железного зверя крупной дрожью. Сергей кивает бесчувственной спине. Ему кажется, что он понял. Каждый вправе умереть так, как хочет. Он уважает это право. Он прикасается перчаткой к чужому плечу, пятится назад, вываливается наружу. Подхватывает винтовку. Быстро перебегает за угол. Пригнувшись, семенит к позиции взвода. КОП топает рядом, закрывая его корпусом.

Подыхающий хищник никак не может смириться со смертью. За спиной раздирает воздух грохот автоматической пушки. Сергей всей кожей ощущает, как ливень снарядов крошит бетон. Оператор спешит. Бьет по малейшему шевелению. По вспышке выстрела. По теплу тела. По щелчку затвора. По всему. Оператор торопится прихватить с собой как можно больше. Наверстывает то, чего не успел в воздухе. Он уже сам за себя. Жизнь вытекает из него по капле, вместе с брызгами горячих дымящихся гильз.

«Интересно, как бы я хотел умереть?» — мелькает на бегу идиотская мыслишка. Глаза ощупывают руины. Умирать тут, среди камней, с глоткой, забитой пылью, почему-то не хочется. Умирать надо среди сочной садовой зелени. Желательно у моря. Хотя… Умирать не хочется и там.

Сергей не добегает до взвода каких-то пятьдесят метров. Нечеловеческое чутье КОПа заставляет его прыгнуть в пролом стены. Вслед за ним вваливается Триста двадцатый. Сергей еще катится вниз по перекошенной плите пола, когда небо обрушивается на землю. Беззвучный удар вышибает из легких воздух. Бетонный пол раскачивается вверх-вниз, словно батут. В звенящей тишине крошатся стены и рассыпаются в пыль перекрытия. Ослепительный белый свет на мгновенье останавливает калейдоскоп обломков. Повисают в воздухе кирпичи и куски бетона. Радужно искрится завеса пыли. Потом свет резко гаснет, как будто где-то щелкают выключателем. И вот уже он — долгожданный конец.

Наступает темнота.

Глава 22

Тишина. Звук падающих капель. Шелест мокрой травы под ногами. Голос над ухом режет слух:

— Едва успел. Извини брат, у нас тут тоже бюрократия. На все вызовы вовремя не успеваешь.

Вокруг чернильная темнота. Нет, не так. Чернильная, значит черная. А черный — тоже цвет. Тут темнота какая-то бесцветная. Абсолютная. Сергей пытается разглядеть говорящего. Пытается поднести к глазам руку. С удивлением обнаруживает, что забыл как это делается. Так и висит чурка чуркой не понять где и не понять в чем. Пялится невидящими глазами в никуда.

— Ты тоже хорош. — выговаривает ему голос. — Мог бы и не играть в героя. Вдруг бы я не успел? Понимаешь, о чем я?

Сергей кивает. То есть, думает, что кивает. Собеседника, похоже, его реакция устраивает. Голос веселеет, становится более развязным. Жалуется.

— Вы, люди, так расплодились, что приходиться работать с постоянной перегрузкой. Мыслимое ли дело — только у меня вас уже больше ста тыщ! Я физически не успеваю за всеми присматривать. Пока вожусь с одним, остальные тут же начинают делать глупости. Жениться. Красть друг у друга. Писать дурацкие книжонки. Играть в войну.

Если бы у Сергея был рот, он бы непременно его открыл. В башке теснятся хороводы вопросов. Выбрать бы хоть один.

— Слушай, а ты кто? — силится спросить он.

— Мог бы и сам догадаться, — обижается голос. — Я был о тебе лучшего мнения.

— Скажи, — торопится Сергей. — А те, что сегодня умерли, они что, получается — просто тебя не дождались?

— Почему именно меня? Я тут не один. У нас, брат, тут такая вертикаль. Словом, полная бухгалтерия.

— А те, в которых мы стреляли? — допытывается Сергей.

— Слушай, ты думаешь, ты один такой умный!? — возмущается голос. — Меня, между прочим, другие ждут, так что не задерживайте очередь. Ладно… Тут такая петрушка. Каждому свое. Кто хочет умереть — умирает. Кто хочет жить — живет. Каждому воздается то, что возжелается. Если успеваем, конечно. А так — что выйдет, то и получается. Те, кого ты убил, рождены, чтобы отдать жизнь во славу Демократии. Именно так, с большой буквы. Так что ты им сегодня как бы услугу оказал.

— Получается, те из наших, кто сегодня погиб, просто недостаточно хотели жить?

— Все-таки за обезьянами приглядывать не в пример проще. Никакой тебе гребаной жизненной философии. Ладно, как говорится, получите и распишитесь. Мне действительно пора. Бывай, солдатик. — Голос удаляется, шелест травы стихает.

Темнота густеет. Из нее постепенно проступают мутные контуры. Обвалившиеся стены. Сорванные с петель двери. Перекосившийся потолок с большим проломом посередине. В пролом видны яркие точки. Звезды.

Хочется пить. Кружится голова. Слегка тошнит. После хорошей дозы всегда так. Надо бы выломать из гнезда блок автодоктора. Кажется, болит каждая косточка. Где-то не слишком далеко погромыхивает. Забрало почему-то поднято. Настойчивое шевеление в мозгах. Такблок показывает одинокую зеленую точку рядом. Триста двадцатый. Цел, зараза. Бьется в башку через командный чип. Успокойся, дружище. Все путем… кажется.

Ноги полузасыпаны, но действуют. Сергей с наслаждением шевелит ими. Вытаскивает из кучки щебня сначала одну, за ней другую. Осторожно садится. Прислушивается к ощущениям. В голове словно порылись совком для мусора. Собственное имя вспоминается с некоторым напряжением. Откуда я? Ах да, из этих, как их, — из «Диких пчел»! Славно полетали, пчелки. Жаль, недолго.

Надо что-то сделать. Ах да, связь.

— Здесь Заноза, Копье-один. Всем, кто меня слышит. Прием, — бормочет он сухими губами.

Прерывистый гул и треск помех. Скользящая трансляция. Броня повторяет вызов на десятках диапазонов. Хрен тебе! Полная демобилизация.

— Здесь Заноза, Копье-один. Всем, кто меня слышит. Нахожусь в окружении. Запрашиваю помощь. Прием.

— Заноза, здесь Такшип-восемнадцать. Да не слышит тебя никто — направленные помехи. Чего тебе? — раздается далекий голос.

Сергей задумывается. А вправду — чего ему? Водички бы холодной. А лучше пива. Ну, можно еще эту, эвакуацию. Точно, эвакуацию! Губы вспоминают заученную формулу.

— Заноза — Такшипу-восемнадцать. Запрашиваю эвакуацию. Передаю координаты и код подтверждения.

— Извини, парень, это не ко мне, — прерывает его собеседник. — Проси чего-нибудь еще.

— Заноза — Такшипу-восемнадцать. А что ты можешь?

— По правде говоря, парень, я уже ни хрена ни могу. Я тут на орбите без снарядов и без горючки, и вон те «птички» меня через пять минут в сито превратят.

— Понял тебя, Такшип-восемнадцать. Тогда сообщение командованию передай. Форт-Дикс. бригада мобильной пехоты.

— Это запросто. Давай в темпе. Через тридцать секунд выхожу из зоны приема.

— Передаю. — Сергей утапливает кнопку сброса записи. Шифрованный пакет, вместивший в себя трое суток его жизни, в момент улетает черт-те куда.

— Принято, — голос слабеет. — Удачи, пехота!

— Удачи, восемнадцатый…

Он посидел с минуту, наслаждаясь вкусом горького воздуха. Оказывается, это так здорово — дышать.

— Триста двадцатый, чем нас накрыло?

Полузасыпанный КОП, как черт из преисподней, отвечает из глубокого подземелья:

— Позиции взвода были атакованы с воздуха. Боеприпас предварительно классифицирован как тяжелая ракета класса «воздух-земля» с разделяющимися боеголовками фугасного типа.