Игорь Петровский – Византия. Христианская империя. Жизнь после смерти (страница 64)

На самом деле, если внимательно читать послание старца Филофея, речь там вовсе не идет о том, что Москва как город должна стать новым Римом. Рим для Филофея – это прежде всего православное царство, а не какой-то очередной по счету град на берегу Тибра, Босфора или Москвы-реки. С его точки зрения, в истории было две больших христианских империи: на Западе – Римская, на Востоке – Византийская. Римская пала в ересь католицизма, византийская оказалась под османами, поэтому единственным независимым православным царством оставалась Москва. Так что ничего ниоткуда заимствовать не надо. Все, что нужно, уже есть: православный царь, православный народ, православная вера – вот что олицетворяло третий Рим.

В послании старца Филофея говорится о том, что центром третьего Рима является Успенский собор Московского Кремля, который «один во вселенной краше солнца светится». Именно здесь, в Успенском соборе, в 1547 году будет реализован первый этап идеи о «Москве – третьем Риме». Московский великий князь Иоанн Васильевич примет царский титул. Правда, этому предшествовал один характерный эпизод. В процессе подготовки к церемонии из Константинополя выписали какие-то греческие книги, в которых подробно говорилось о том, как на престол восходили византийские императоры, но вот когда их перевели, от большей части ритуала решили отказаться, потому что русский царь, в отличие от византийских императоров, не захотел падать ниц и носить с собой мешочек с прахом как знак того, что он – обычный смертный человек, и получил право управлять страной от Бога и народа, и на его месте мог быть кто угодно.

Естественно, все это были старые римские, еще республиканские, традиции. Естественно, для русского царя все это было непонятно, неестественно и неприемлемо, потому что Рюриковичи не считали себя выбранными людьми на престоле. Русская земля принадлежала им по праву рождения, как наследство. Они были хозяева земли Русской, а не какие-то там «временные поверенные». Так что теперь Москва сама была вправе решать, что брать из византийского наследства и традиций, а что – нет.

В конце XVI века в царствование Феодора Иоанновича был сделан последний ход. Москва добилась утверждения на Руси патриаршества и признания его всеми Восточными Церквями. С этого момента единственная де-факто независимая от иноверцев Православная Церковь стала независимой и де-юре.

Это вовсе не означало, что все связи с византийским миром прекратились. Совсем наоборот. Теперь Москва прекрасно осознавала свою новую роль и старалась соответствовать высокому статусу главного оплота православного мира. В этой связи в XVII веке при патриархе Никоне решили произвести крупную книжную справу, то есть все богослужебные книги проверяли и исправляли по греческим оригиналам, причем устранялись не только ошибки, накопленные за столетия переписывания переводной литературы от руки, но и сами эти переводы перепроверялись. К великому сожалению, очень важная научно-практическая работа привела к крупнейшему в истории Русской Церкви старообрядческому расколу, но сама идея была в том, чтобы Русь и Византия молились одинаково, чтобы внешняя сторона веры, некогда полученная от греков, и теперь соответствовала своему греческому оригиналу.

И даже сегодня эти греческие византийские элементы мы можем видеть в нашем богослужении. Лучше всего они сохранились в архиерейской литургии.

Огромное влияние на формирование литургии оказал византийский императорский церемониал. Например, до сих пор классическая архиерейская литургия начинается с торжественной встречи архиерея. Это есть не что иное, как остаток от торжественной встречи императора. После торжественной встречи архиерея начинается его облачение на кафедре – тоже один из древних элементов. На архиерея возлагаются литургические одежды, многие из которых тоже являются наследием византийской эпохи. К примеру, самая яркая – это архиерейский саккос, или далматик. Это часть торжественных одежд императора, которая со временем была дарована византийскими императорами патриарху, а впоследствии от патриарха перешла и ко всем архиереям. Очень часто во время архиерейского богослужения епископ стоит на специальном коврике, который называется орлец. Эти орлецы постилаются на архиерейской кафедре, а также на всех тех точках в храме, где архиерей продолжительное время стоит и совершает молитву. И орлец – это тоже византийский элемент, который в древности был свойствен императору – на императорской обуви, на сапожках, были вышиты орлецы.

У Московского царства, а вместе с ним и у Русской Церкви была одна существенная проблема – это отсутствие собственной системы образования. До конца XVII века ничего похожего на европейские университеты или хотя бы на константинопольскую школу так и не было создано, поэтому русские книжники были вынуждены учиться либо у греческих монахов, которые оказывались в России, либо в южнославянских учебных заведениях, которые нередко были под властью католиков. Такой интеллектуальный плен и такая зависимость не соответствовали высокому положению Русской Церкви.

Никольская улица Москвы – это улица русского просвещения. С середины XVII века ставится задача вывести русскую цивилизацию и Русскую Церковь на верхнюю позицию во всей православной цивилизации. Первых крупных школ было три: в Богоявленском монастыре, в Заиконоспасском монастыре, но самая большая и серьезная школа, с которой очень хорошо постарались и государство, и Церковь, и царь Феодор Алексеевич, и патриарх Иоаким, располагалась за фасадом одного из зданий на Никольской улице – Синодальной типографии. Именно здесь в 1681 году, при царе Феодоре Алексеевиче, была открыта самая крупная школа – школа иеромонаха Тимофея.

Иеромонах Тимофей много лет провел на православном Востоке, учился у знаменитых греческих интеллектуалов и привез с собой на Русь несколько опытных преподавателей. Кроме того, он собрал при типографии большую библиотеку на греческом языке. Но почти одновременно возникла и другая школа, по соседству, только уже не в греческом, а в латинском духе. Ее основателем стал ученик царского воспитателя Симеона Полоцкого Сильвестр Медведев.

Настроениям царя Феодора Алексеевича она соответствовала, может быть, даже в большей степени. Речь Посполитая и специалисты из Речи Посполитой – это то, что было модно в России в те годы.

Однако для Церкви эта западная линия в образовании была неприемлема, и в 1685 году в Москву пригласили еще двух ученых греков: братьев Софрония и Иоанникия Лихудов, которые основали третью школу в Богоявленском монастыре. Уже в 1687 году их учебное заведение было преобразовано в Славяно-греко-латинскую академию, куда были переведены ученики из обеих русских школ. Но если на Руси так или иначе были какие-то школы и свои книжники, почему понадобилось призывать братьев Лихудов из Греции?

Лихуды были «генералами от образования». Через них Россия получила опыт Магнавра и опыт школ, которые существовали тогда в греко-православном мире. Ведь это же огромное количество вещей теоретических и практических: программа предметов, методика преподавания, объемы тех знаний, которые даются, акценты, сделанные внутри образования. Конечно, Лихуды это умели, и они, что называется, показали класс.

Реформы Петра Великого повернули всю государственную систему образования в сторону Западной Европы, поэтому Славяно-греко-латинская академия постепенно превращалась в духовную школу для нужд Церкви, а главную роль в светском образовании стал играть Санкт-Петербургский университет в только что основанной северной столице, так что церковно-византийская ученость в Москве не успела прижиться. В самом начале процесс был прерван. Кто знает, проживи Феодор Алексеевич чуть-чуть дольше, может быть, и мы бы жили в совсем другой стране. Кстати, следы этой гипотетической страны и ее героев оказались вполне реальными даже в наше время.

Дело в том, что в середине XX века в Санкт-Петербурге (тогда – Ленинграде) сотрудники Института русской литературы, который еще иначе именуют Пушкинским домом, сделали открытие. Оказалось, в некоторых деревнях живут люди, для которых древняя русская литература – это не артефакт истории, а живая реальность. Они могли не знать Толстого, Пушкина, Достоевского, Чехова, но зато всю жизнь росли с произведениями Василия Великого, Иоанна Златоуста, поучениями Владимира Мономаха или со «Словом о законе и благодати». Но самое удивительное, что они не просто читали эти книги, они нечто подобное писали сами. Представьте себе удивление ученых, когда однажды на заседание Отдела древнерусской литературы пришли люди, которые сами, собственно говоря, и были этой древнерусской литературой.

Это подозревали и раньше, но только в советское время нужный человек оказался в нужном месте – им был Владимир Иванович Малышев. В середине XX века он стал ездить в те места, где жили старообрядцы, потом его последователи, ученики поехали в Карелию, на Пинегу, на Мезень, и теперь в Пушкинском доме представлены те литературные традиции, которые были живыми. В XX веке люди продолжали переписывать книги, здесь есть рукописи Нового времени, XVIII, XIX, XX веков – это традиция, которая когда-то пришла к нам из Византии и оставалась живой и действующей. Была ли древнерусская литература наследием византийской? Безусловно. Мы получили фактически византийские образцы, приняв христианство в 988 году. Ни для кого не секрет, что христианское богослужение требовало большого количества текстов. И мы получили всю эту богатую жанровую систему, которая фактически сформировалась в рамках византийской литературы и была практически в полной мере унаследована литературой русской. Древнерусская литература усваивала себе дух византийской. Константинополь – это Царьград, этой свой город, это духовный центр. Поэтому это своя литература. Да, требуется перевод, но это не мешает воспринимать содержание этих текстов. Константинополь, Царьград остается духовным ориентиром. И безусловно, древнерусская литература повлияла на то, что мы сегодня называем литературой русской. Сам писатель тоже является читателем. Неужели вы думаете, что Пушкин, Достоевский, Толстой не читали то, что было до XVIII века? Сохранилось множество разных текстов, основанных в той или иной степени на средневековых сюжетах, использующих средневековый язык. Здесь можно найти и Пушкина, и Достоевского, и Некрасова, и, может быть, даже тех авторов, которых не ожидали найти.