Игорь Петров – Свисс хаус, или В начале месяца августа (страница 17)
Плита на кухне стеклокерамическая, двухлетнего возраста, посудомойка работает исправно. Софа в гостиной из искусственной кожи, но ее можно раскладывать и превращать в двуспальную кровать, что идеально, если приходится принимать нежданных гостей с ночевкой. С удовольствием свалившись на диван перед телевизором, Фабиен провела ладонями по его поверхности, сказала, что искусственная поверхность тоже бывает довольно приятной, после чего потребовала воды. Наполнив под краном стакан холодной водой, Андреас протянул его гостье, сел на другой конец софы. Фабиен сделала несколько глотков, поставила стакан на круглый журнальный столик, после чего оттянула декольте майки и непосредственным образом подула несколько раз себе на грудь, которая, как вынужден был отметить Андреас, обходилась без бюстгальтера. Может быть, стоило предложить ей вина, где-то там в холодильнике еще стояла почти не начатая бутылка «Примитиво».
Квартира эта велика для одного, значит, где-то должен быть второй… Как это сейчас называется? Партнер? Собственно, поэтому я и написал в управляющую компанию, чтобы она выставила этот объект на сайте в списке освобождающихся. Что-то произошло? Фабиен сделала еще один глоток из стакана и вытерла рукой тут же проступивший на лбу пот. Вы простите, что я вмешиваюсь в личную жизнь! Никаких проблем, просто «раздельное проживание»! Ах вот оно что! В современном мире отношения рушатся довольно быстро, хотя… Что значит рушатся! Мы живем вместе, мы спим вместе и даже в перерывах между сном и приемами пищи занимаемся сексом и умудряемся рождать детей, и все равно мы говорим: нет, мы просто друзья, мы просто живем под одной крышей, не говоря уже о том, что конкубинат с налоговой точки зрения более выгоден по сравнению с нормальным браком.
Да, Андреас кивает. Об этом я читал недавно где-то в социальных сетях. Парламент начал обсуждение «брачного наказания». Парламент! Фабиен презрительно хмыкает! Парламент эту тему обсуждает уже целую геологическую эпоху! Я же хочу просто сказать, что сегодня у каждого есть столько возможностей, что попытка избрать какое-то одно направление в жизни или же одного человека превращается в бессмысленную трату ресурсов или заводит в бесконечный экзистенциальный тупик. Фабиен задумывается на мгновение, потом встает с дивана, следом встает Андреас. Что очень хорошо в этой квартире – два санузла и большая, четвертая по счету, комната, в которой есть только одно, относительно небольшое, окно. Его можно плотно закрыть железной шторой и сделать из комнаты лабораторию, хотя с наступлением эпохи цифровой фотографии затемнения для производства фотоснимков уже не требуется. Андреас аккуратно открыл дверь в бывшую комнату Анны-Мари и посторонился, пропуская Фабиен.
Когда он заходил сюда в последний раз? Штора была опущена, но не до конца: через параллельные щели на пол падал порезанный на полоски бледный свет. Воздух был насыщен запахом разогретой пыли. Компьютер на столе выключен, рядом с клавиатурой лежали листки бумаги, несколько карандашей раскатились в разные стороны, на календаре украшенные венками цветов коровы шли куда-то тесной толпой под управлением пастуха, одетого в типичный пиджак-кюэрмутц, расшитый цветами белого эдельвейса, и в черные штаны. Из этой комнаты можно сделать… Андреас запнулся… Шкаф для одежды. Фабиен подошла к столу и спросила: а это что? Что именно? Фабиен обернулась к Андреасу, в руках у нее блестел острыми гранями небольшой пирит. Это откуда? Вот, со стола, говорит Фабиен и показывает левой рукой на стол. Впервые вижу, говорит Андреас. Открой окно, говорит Фабиен! Андреас отодвигает тюлевую занавеску и видит давно засохший бонсай. Вообще-то он обещал себе, что будет поливать это несчастное деревце, но на такой жаре стоит только пропустить пару дней – и все, растение обречено. О фикусе он помнил, а бонсай? Он нем он забыл случайно, или нарочно, в качестве мести?
Нащупав рукоятку шторы, Андреас приводит ее во вращение, штора начинает медленно, рывками и с металлическим грохотом, ползти вверх. Бледные полоски света на паркете расширяются, потом начинают сливаться в одно большое пятно. Подняв штору, Андреас открывает створку окна, впустив в комнату уже не такой горячий воздух. Фабиен с интересом покрутила камень в руках. Может быть, вам его подарили на свадьбу? Пирит блестел и разбрасывал вокруг себя гаснущие блики. Может быть, с ним связано что-то особенное? Андреас смотрит на засохший бонсай. Это была помолвка. Все очень скромно. Небольшая гостиница и зал приемов. Современная архитектура: стекло, сталь, натуральный камень и деревянные балки, поддерживающие крышу. С площадки обозрения можно было видеть горы, и холмы ближе к нам, и дорогу внизу, у наших ног, она вилась серпантином, поднимаясь все выше и выше. Солнце заходило за дальнюю гряду, воздух становился сначала оранжевым, а затем фиолетовым, издалека доносился колокольный перезвон. Но камень… Андреас протянул руку и положил его на ладонь. Может быть, Анна-Мари хранила его в качестве талисмана… Я не знаю… Нечто похожее я видела в Узбекистане, сказала Фабиен. Вы знаете, где находится Узбекистан? Андреас пожал плечами. Я всегда думал, что эта выдуманная страна из того фильма, помните?
Нет, в том фильме речь шла о Казахстане, но обе страны совершенно реальны. Я однажды читала там лекцию о федерализме. В Казахстане? В Узбекистане! Для студентов, изучающих французский язык. Фабиен берет камень с ладони Андреаса и кладет его обратно на стол. Родители хотели, чтобы я пошла в гимназию, но я предпочла стать ученицей аптекаря. Это было очень интересно, потому что наша аптека находилась на главной улице и в ней всегда толпились люди. После этого я закончила бухгалтерские курсы, два года провела в Румынии, осуществляя надзор за реализацией инфраструктурных проектов по линии «Фонда Сплочения» Европейского союза, потом закончила массажные курсы и пошла работать в книжный магазин в Поррентрюи. Там у меня оказалось достаточно времени для самообразования. И когда наш МИД стал искать людей «с опытом работы за рубежом», то я сразу же послала им мое резюме. И уже через три месяца я читала узбекским студентам курс лекций по швейцарскому федерализму.
Зачем узбекским студентам швейцарский федерализм на французском языке? Фабиен пожимает плечами. Мне, собственно говоря, все равно. Если им интересно, и если наша дипломатия посчитала необходимым ознакомить с нашим федерализмом молодежь этой быстро развивающейся перспективной азиатской страны… Помню, какое потрясение я пережила на площади Регистан в Самарканде. Вы ведь не были в Самарканде? Андреас медленно покачал головой, нет, не был! Это потрясающий архитектурный ансамбль и этот камень… Фабиен показала него правой рукой. Этот камень с его блестящими гранями напомнил мне величественные стены на этой площади, которые по ночам светились изнутри огнем, заимствованным, казалось, с самих небес! Фабиен помолчала немного. Сейчас, по прошествии времени, звучит пошло. Может быть, так оно и есть! Но знаете, что я поняла там, на этой площади?
Все на свете имеет свое объяснение. Ничто не происходит просто так. У всего есть своя причина. Своя логика. Может быть, мы ее просто не понимаем и не видим, как не видны нам корни деревьев. Поэтому-то какие-то явления или события и кажутся нам странными и даже безумными. Мы начинаем сердиться. На себя! На других! Как правило на других. А теперь я бы хотела посмотреть подвал. Андреас и Фабиен выходят в прихожую. Андреас берет ключи и открывает дверь на лестничную клетку. На улице продолжает темнеть, поэтому Андреасу пришлось включить свет: кнопку освещения найти нетрудно, она подмигивает желтым светлячком, дрожащим в сумерках. Лампы зажигаются, производя характерный звон, словно кто-то, один за другим, отламывает прозрачные ледяные сталактиты.
Андреас пропускает Фабиен вперед и говорит, что нужно идти по лестнице вниз, до самого конца. Она проходит мимо и обдает его жаром влажной кожи. Звуки шагов эхом отлетают от белых стен. На площадке этажом ниже устроен высокий стеллаж с обувью. На нем рядами выставлены городские туфли, горные ботинки, кроссовки и даже птичье гнездо. Откуда оно взялось? Чем ниже по лестнице, тем прохладнее становится. Фабиен поводит плечами, Андреас говорит, что теперь нужно повернуть налево, в коридор. Они минуют железную дверь, выкрашенную салатовой краской. Дверь находится в постоянно открытом состоянии. Если по ней постучать, то послышится глухой металлический звук. Литой металл толщиной в три четверти метра способен противостоять любому внешнему воздействию.
Раньше здесь был бункер гражданской обороны, говорит Андреас, поворачивая пластмассовый выключатель, покрытый легкими седыми нитями паутины. А теперь его разделили на сектора стенками из штакетника, и жильцы хранят здесь старые телевизоры, ящики с вином и сломанные кровати. Хлам, от которого давно следовало бы избавиться, вывезя на один из городских пунктов приема вторичного сырья. Но вы сами знаете… Руки не доходят. Мой отсек вон там, справа, у дальней стены. Ничего особенного, коробка из-под микроволновки, пара сумок с пустыми консервными банками. Фабиен говорит, что сюда она могла бы поставить старый мольберт и еще несколько деревянных рам. Несколько мгновений они молчат. Стоит тишина, плотная, непроницаемая, как на дне бесконечно глубокого колодца, иногда нарушаемая шорохом воды в пластиковых трубах. Андреас даже на расстоянии ощущает жар тела Фабиен. Внизу подо мной живет семья: отец – швейцарец, мать родом из Вьетнама, у них двое детей. Мать разговаривает с ними по-вьетнамски, отец на диалекте, между собой мать и отец разговаривают по-английски, дети между собой и со сверстниками на непонятной смеси всего, что только можно смешать. Если мы встречаемся в магазине, то со мной они говорят на французском. Я выгляжу французом?