Игорь Патанин – Обломки непрожитой жизни (страница 25)

Казахские пограничники провели формальную процедуру. Проверили документы – бегло, не вчитываясь. Заглянули под полки – для виду. Абрикосы из ниши Сашки исчезли вместе с остальным грузом.

– Вот и всё. – Рустам вытер пот со лба рукавом. – Теперь доедем спокойно. Без геморроя.

– А груз? – спросил Сашка.

– Груз поедет в объезд. – Рустам закурил – «Мальборо», импортные. – Через несколько дней получим в Новосибирске. Минус расходы на транспортировку, плюс взятки, но зато без проблем с таможней. Схема отработанная.

Дальше ехали спокойно.

За окном тянулась казахская степь – бесконечная, однообразная, гипнотизирующая своей пустотой. Жёлтая трава по пояс, редкие кусты, ещё более редкие деревья. Иногда мелькали станции с непроизносимыми названиями – Шу, Тюлькубас, Арысь. Крошечные – пара домов, водонапорная башня, покосившийся забор. В вагоне установился привычный ритм – чай, разговоры, карты, сон.

Сашка зашёл в третий вагон к одноклассникам.

Там было шумно – человек десять играли в карты, кто-то пил пиво, кто-то курил. Дым висел под потолком сизым облаком. Витька и Серёга сидели у окна, раскладывали дурака на интерес. Правила простые – проигравший рассказывает самую позорную историю из своей жизни.

– О, Ткаченко! – Витька обрадовался. – Присаживайся, сдаём.

Играли долго. Смеялись, травили байки, вспоминали школу. Витька рассказал, как его поймали на списывании в девятом классе – Мария Ивановна устроила скандал на весь коридор. Серёга признался, что первый раз напился в восьмом, блевал всю ночь, мать думала, что отравился. Обычные истории обычных пацанов.

Сашка молчал о своих провалах. О Марине не говорил – слишком свежо, слишком больно. Просто сидел, играл в карты, старался не думать. На время забывалось, зачем едут, от чего бегут, к чему стремятся.

Вечером второго дня Андрей-дембель разговорился.

Сидели в купе вчетвером, пили чай с коньяком – Рустам достал бутылку, сказал: «Давайте отметим дорогу». Разговор тёк медленно, неспешно. Андрей рассказывал про армию.

Оказалось, что он служил в Забайкалье, в строительном батальоне. Два года ада – так он сам сказал. Дедовщина, холод, бесконечные наряды. Старослужащие гоняли «духов» – так называли молодых – как рабов.

– Думал, не выживу. – Андрей смотрел в окно, на ночную степь. Там ничего не было видно – только своё отражение в стекле. – Особенно в первую зиму. Минус сорок, а мы месим бетон в летней форме. Руки примерзают к лопате. Отдираешь – кожа остаётся.

– И как же ты выжил? – Гуля смотрела на него с любопытством и жалостью.

– А куда деваться? – Он потёр шрам на руке – машинально, не глядя. – Терпел. Знал, что дома мать ждёт. Младший брат. Ради них и терпел. Отметил дни на календаре – семьсот тридцать. Каждый день вычёркивал. Вот повидался с ними, теперь в Новосибирск. Сослуживец работу обещал в охране. Начну с нуля.

Сашка слушал и вспоминал свою мать. Как она плакала дома вчера, обнимала его. «Береги себя, сынок. Возвращайся здоровым». Голос дрожал, руки тряслись. Она старалась не показывать, как страшно, но он видел. Всегда видел.

А он уезжает. Бежит от воспоминаний, от призраков Марины и Артёма, от самого себя. Оставляет мать одну с её болью.

«Эгоист», – подумал он и выпил коньяк залпом. Горький, обжигающий, с привкусом дешёвого спирта и запахом клопов.

Из Новосибирска до Томска добрался быстро.

Поезд шёл чуть больше четырёх часов. Сидел у окна, смотрел на пролетающие мимо города – Болотное, Тайга, Яшкино. Названия провинциальные, забытые богом места. Деревянные дома, грязные улицы, редкие прохожие.

Город встретил дождём.

Мелким, противным, осенним. Не ливень, а изморось – холодная, пробирающая до костей. Сашка стоял на перроне с чемоданом и смотрел на серое небо. Низкое, давящее, без единого просвета. Вот и приехал. Новая жизнь, чистый лист, начало с нуля.

Если получится.

– Племяша! Сашенька!

Обернулся. К нему спешили две женщины – тётя Зина и тётя Лариса. Сёстры отца, которых он видел в последний раз лет десять назад на каких-то похоронах. Изменились, конечно, но узнать можно.

– Ой, какой вырос! – Тётя Зина обнимала его, не давая вставить ни слова. От неё пахло ванилью и выпечкой. – Копия Коли в молодости! Те же глаза, тот же нос!

– Какой худой! – Тётя Лора тянула чемодан за собой. Сильная женщина. – Не кормили, что ли? Мать-то чем занимается? Пойдём скорее, дома тебя ждёт обед!

Ехали на трамвае – старом, скрипучем, с деревянными сиденьями. Трамвай грохотал по рельсам, раскачивался на поворотах. Тётки щебетали без умолку – как отец поживает (ушёл, оказывается, слышали), как мать справляется (бедная Людочка, одна осталась), почему приехал один (а мы думали, со Светой приедешь).

Сашка отвечал односложно. Больше смотрел в окно. Томск казался серым, чужим, неприветливым. Типовые дома – панельки, пятиэтажки, девятиэтажки. Грязные улицы, лужи на тротуарах, редкие прохожие под зонтами. Дождь моросил не переставая.

Тётя Зина жила в частном доме на окраине.

Типичный сибирский дом – бревенчатый, с резными наличниками, побеленный когда-то, но краска облупилась. С огородом позади – грядки с капустой, яблони, покосившийся сарай. Внутри тепло – печка натоплена. Деревянный пол скрипит под ногами. Окна маленькие, свет тусклый. Но уютно – ковры на стенах, вышитые салфетки, иконы в углу.

– Раздевайся, мой руки и за стол! – скомандовала тётя Лора. Голос строгий, армейский почти.

За обедом обсуждали житейские вопросы.

Стол накрыт богато – щи, пельмени, пироги с капустой, компот из смородины. Тётя Зина подкладывала, подливала, причитала: «Ешь, ешь, такой худой». Тётя Лариса рассказывала про город, про институт, про общежитие.

Где будет жить Сашка? Как оформлять документы? Что взять с собой в общежитие?

– Может у меня останешься? Есть свободная комната, – предложила тётя Зина. – Сыновья разъехались, места полно. Живи сколько хочешь.

– И ко мне можешь, – добавила тётя Лариса. – У нас, правда, тесновато, но зато в центре. До института пешком двадцать минут.

– Спасибо, но я хочу в общежитие. – Сашка доедал пельмени. – Там ближе к ребятам, к учёбе. Быстрее адаптируюсь.

Тётки переглянулись. Поджали губы.

– Ну, смотри. – Тётя Зина вздохнула. – Но если что – приходи. И на обеды обязательно приходи! Нечего тебе питаться сухомяткой в столовке.

После обеда поехали в институт.

Огромное серое здание – сталинский ампир, колонны, лепнина. Подавляло своим видом. Внутри – бесконечные коридоры с потрескавшимся линолеумом, аудитории с деревянными партами, лаборатории с древним оборудованием. Пахло мелом, старыми книгами, чем-то химическим из лабораторий.

В деканате оформили документы. Строгая женщина лет пятидесяти, в очках, смотрела на Сашку подозрительно:

– Диплом техникума есть? Медицинская справка? Фотографии?

Всё было. Тётя Лариса заранее позаботилась – собрала пакет документов, проверила дважды. Женщина полистала бумаги, поставила печати, выдала направление в общежитие.

– Третье общежитие, на Усова. Вот адрес. Заселяйтесь сегодня, завтра начинаются занятия. Опаздывать не советую.

Общежитие оказалось пятиэтажкой барачного типа.

Обшарпанная, но жилая. Штукатурка отваливалась кусками, обнажая кирпичную кладку. Окна кривые, некоторые заклеены скотчем – видимо, треснули. Крыльцо бетонное, ступени стёрты до ямок. На вахте – строгая бабушка-вахтёрша в толстых очках и вязаном платке.

– Ткаченко? – Она сверилась со списком. – Третий этаж, комната 312. Вот ключ, вот постельное бельё. – Сунула в руки простыни, пододеяльник, наволочку – серые, застиранные, но чистые. – Правила на стенде, нарушать не советую. Девушек после одиннадцати не водить, музыку громко не слушать, курить только на лестнице.

Поднялся по лестнице. Ступени скрипели, перила шатались. Стены грязно-зелёные, краска облупилась. Лампочки тусклые – экономят электричество. На втором этаже кто-то орал – ругались или веселились, непонятно.

Комната 312 оказалась на четверых.

Небольшая – метров двенадцать. Две двухъярусные кровати, два стола, один шкаф на всех. Окно выходит на стену соседнего дома – серую, уныло-кирпичную. Света мало, даже днём приходится включать лампу.

Двое соседей уже были.

Паша— парень плотный, коренастый, с квадратной челюстью. Волосы светлые, ёжиком. Улыбка широкая, открытая. Лежал на верхней полке, читал журнал «Техника – молодёжи».

Жора— худой, долговязый, в очках. Сидел за столом, что-то писал в тетради. Судя по формулам – задачи решал, готовился к занятиям.

– О, новенький! – Паша спрыгнул с кровати. – Меня Паша зовут. А это Жорка. Откуда?

– Александр. Из Киргизии, из Бишкека.

– Далеко забрался! – Жора оторвался от тетради. – У нас тут разношёрстная компания. Пашка из Барнаула, я из Кемерово, четвёртый ещё не заселился. Но должен сегодня-завтра.

Познакомились, разложили вещи.

Сашка взял нижнюю полку – удобнее, не надо лазить. Застелил постель, разложил учебники, повесил куртку в общий шкаф. Семейную фотографию поставил на тумбочку – мать, отец (ещё вместе тогда были), Света, он сам. Молодые, улыбающиеся, счастливые. Другая жизнь.

– Вечером сходим в магазин, – предложил Павел. – Отпразднуем заселение. Возьмём пива, чего-нибудь пожрать.

– Давай.

Вечером сходили. Купили пиво «Жигулёвское», копчёную рыбу, хлеб. Сидели в комнате, пили из горла – стаканов не было. Разговаривали о будущем – кем станут, сколько заработают, где будут жить. Обычные студенческие мечты. Наивные, светлые, далёкие от реальности.