Игорь Патанин – Обломки непрожитой жизни (страница 20)

Сашка хотел сказать: мне не нужна благодарность. Мне нужна ты. Но промолчал. Обнял её – крепко, долго. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо.

– Всё будет хорошо, – прошептал он ей в волосы. – Обещаю.

Расписались в конце января.

Скромно, без торжества. В ЗАГСе было холодно – батареи еле грели.

Свидетели – Димка и подруга Марины Лена. Димка пришёл в костюме – единственном, который у него был, на три размера больше. Лена в ярком платье, с начёсом и толстым слоем косметики.

Людмила пришла. Села в угол, смотрела с каменным лицом. Одета в черное пальто – как на похороны. Николай демонстративно не явился. Прислал Свету – она одна улыбалась, обнимала брата, поздравляла.

– Желаю счастья, – шептала она Сашке. – Настоящего счастья.

Марина была в простом сером платье – том самом, в котором они познакомились в поликлинике. Волосы собраны в пучок. Без фаты, без цветов, без всего, что обычно бывает на свадьбах. Лицо бледное, губы сжаты.

Расписывали быстро. Сотрудница ЗАГСа – пожилая женщина с очень своеобразным макияжем – монотонно читала текст. Сашка расписывался, рука дрожала. Марина тоже. Кольца не было – купят потом, если будут деньги.

– Поздравляю. Теперь вы муж и жена.

Поцеловались – коротко, формально. Для протокола.

После ЗАГСа поехали к Сашке домой – временно, пока не разберутся с документами и визами. Людмила уже ждала на пороге – лицо закрытое, глаза холодные.

– Пока поживёте здесь, – сухо сказала она. – У Саши своя комната. Надеюсь, ненадолго.

– Спасибо, Людмила Николаевна. – Марина попыталась улыбнуться. – Мы… мы ненадолго. Пока разберёмся с документами. Получим визу, уедем.

– Ага. – Людмила развернулась и ушла на кухню.

Ненадолго затянулось на месяц.

Месяц ада.

Людмила с невесткой не поладили с первого дня.

Всё было не так. Марина готовила – Людмила находила что покритиковать: пересолила, недоварила, не те специи. Марина убирала – Людмила переделывала за ней: не так вытерла, не так сложила, пыль осталась. Марина играла с Артёмом – Людмила качала головой: балует, не так воспитывает, ребёнок избалованный.

На кухне пахло двумя разными духами – они не смешивались, противостояли друг другу. Людмилины – старые, советские, тяжёлые. Маринины – лёгкие, цветочные. В воздухе висело напряжение – густое, осязаемое.

За ужином тишина – только звуки вилок по тарелкам. Скрежет, стук, скрип. Артём ел молча, испуганно поглядывая на бабушку. Марина смотрела в тарелку. Людмила демонстративно игнорировала невестку.

Сашка метался между ними. Пытался сгладить, помирить, объяснить. Бесполезно.

– Твоя мама меня ненавидит, – говорила Марина по ночам. Лежали в его узкой кровати – тесно, неудобно. Она шептала в темноту, боясь, что услышат.

– Она привыкнет. Дай ей время.

– У меня нет времени! Артёму нужна операция! Визу обещали через месяц, если все документы в порядке. Я не могу ждать, пока твоя мать соизволит меня принять!

– Марина, потерпи. Пожалуйста.

Она отворачивалась к стене. Плакала тихо, чтобы не слышали. Он гладил её по спине, чувствовал, как вздрагивают плечи.

А потом случилось нечто совсем неожиданное.

Николай пришёл вечером – пьяный, пахло перегаром и табаком. Но решительный. Шаги твёрдые, взгляд прямой.

– Люда, нам нужно поговорить.

Людмила стояла у плиты – жарила картошку. Даже не обернулась.

– О чём говорить?

– Я ухожу.

Тишина. Даже картошка перестала шкварчать – как будто мир замер. Артём, игравший в углу с мишкой, поднял голову.

– Что значит «уходишь»? – Людмила медленно повернулась. Лопатка в руке застыла. Лицо побледнело.

– То и значит. – Николай говорил глухо, не глядя в глаза. – Есть другая женщина. Люблю её. Ухожу к ней.

Грохот. Людмила выронила сковородку. Масло брызнуло на пол – горячее, шипящее. Несколько капель попали на ногу, она даже не заметила.

– Почти тридцать лет вместе… – Голос сел до шёпота. – И ты…

– Прости, Люда. Так получилось.

Сашка вскочил из-за стола и схватил отца за грудки – резко, яростно. Рубашка затрещала.

– Ты что творишь, гад?!

– Руки убрал! – Николай оттолкнул сына – сильно, зло. Сашка споткнулся, налетел на стул. – Хватит с меня. Я тоже имею право на счастье!

– Счастье?! Ты бросаешь мать!

– А ты привёл в дом чужую бабу с ребёнком! – Николай ткнул пальцем в сторону Марины, которая прижимала к себе Артёма. – Кто из нас хуже? Ты женился на первой встречной ради чего? Ради визы для её ребёнка! А я хоть честно говорю!

Они бы подрались – Сашка уже сжал кулаки, Николай выставил руки вперёд. Но Людмила встала между ними.

– Уходи, – сказала она тихо. Голос мёртвый, без эмоций. – Уходи и не возвращайся.

Николай постоял, открыл рот – хотел что-то сказать. Но не нашёл слов. Развернулся и пошёл к двери. В прихожей что-то грохнуло – это он снимал с вешалки куртку, задел зонт. Потом хлопнула дверь – громко, окончательно. Потом тишина.

Людмила всё стояла у плиты. Смотрела на разлитое по полу масло. Оно медленно растекалось – вязкое, блестящее в свете лампы. Тридцать лет брака растеклись так же. Медленно, неотвратимо, жирным пятном на линолеуме.

Она наклонилась и подняла сковородку. Металл обжег пальцы – она не заметила. Поставила на плиту. Выключила газ. Руки двигались автоматически – заведённая кукла, выполняющая программу.

Потом села на стул и закрыла лицо ладонями.

Не плакала. Странно – почему не было слёз? Должны быть слёзы. Тридцать лет рухнули, а она сидит сухоглазая. Только внутри всё выгорело дотла. Пустота, как после пожара. Чёрная, дымящаяся.

Марина подошла – осторожно, боясь напугать.

– Людмила Николаевна, я… может, чаю?

– Не надо.

– Или я могу…

– Ничего не надо. – Людмила подняла голову. Глаза сухие, но мёртвые. – Ступай к себе. И забери ребёнка. Не хочу никого видеть.

Марина взяла Артёма за руку и увела в комнату Саши. Света проводила их взглядом, потом обняла мать. Людмила сидела неподвижно – окаменевшая, застывшая.

Где-то на кухне капал кран – кап, кап, кап. Она всегда просила Николая починить его. Теперь просить некого.

Через полчаса Людмила встала и молча вытерла масло с пола. Движения точные, механические. Выбросила тряпку. Помыла пол. Повесила сковородку на место.

Потом ушла в свою комнату и заперлась. Не вышла ни к ужину, ни на следующий день к завтраку.

С того дня в доме стало невыносимо.

Людмила ходила как тень – бесшумная, отсутствующая. Готовила, убиралась, стирала. Но молчала. На вопросы отвечала односложно. Глаза пустые – смотрят, но не видят.

На Марину смотрела с нескрываемой ненавистью. Как будто та была виновата в уходе мужа. Как будто это из-за неё всё рухнуло.

Марина пыталась помочь:

– Людмила Николаевна, может, я приготовлю?