Игорь Патанин – Медвежий угол (страница 24)

– Я и не собиралась. – Она схватила его за рукав куртки – крепко, пальцы впились в ткань. – Послушай меня. Пожалуйста. Одну минуту.

Он посмотрел на неё. Серые глаза – отцовские глаза, которые смотрели на него из зеркала каждое утро – были полны тревоги. Не плакала, но вот-вот. Нижняя губа дрожала, хоть она и пыталась это скрыть.

– Будь осторожен в Томске. – Голос тихий, но твёрдый. – Маме сейчас и так тяжело после ухода отца. Не расстраивай её. Пиши письма. Каждую неделю, слышишь? И если что-то случится – звони. Не молчи. Не геройствуй один.

– Всё будет хорошо, Светка. – Он говорил тише, чем хотел. Ком в горле мешал. – Обещаю. Буду писать. Обязательно.

– Я буду очень скучать, Саш. – Она бросилась ему на шею и крепко обняла. Пахло от неё домом – мамиными духами, которыми она иногда пользовалась, стиральным порошком, чем-то тёплым и знакомым. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её волосы. Не хотел отпускать. Последняя связь с домом, последнее объятие.

Над головами прозвучал металлический голос диспетчера – искажённый динамиками до неузнаваемости. Объявлял посадку. Где-то рядом громко причитала женщина, провожая сына, и её всхлипы смешивались с шумом приближающегося состава. Земля задрожала под ногами. Паровоз выдыхал пар – густой, горячий, молочно-белый. Окутал перрон дымкой.

– Иди домой, Света. – Сашка оторвался от неё, поправил лямку рюкзака на плече. Рюкзак тяжёлый – книги, тетради, запас еды на дорогу. – Не жди отправления. Не хочу видеть слёзы прощания. И тебе нечего тут время терять. У тебя же сегодня работа.

Света кивнула. Губы дрогнули – она прикусила нижнюю, чтобы не заплакать.

– Тогда… береги себя. – Она отступила на шаг. Ещё один. Глаза блестели. – Я люблю тебя, братик.

– И я тебя люблю.

Он развернулся и зашагал к вагону, не оборачиваясь. Если обернётся – не уедет. Останется. И тогда всё было зря.

– Ткаченко? Сашка Ткаченко?

Голос знакомый. Обернулся. У киоска «Союзпечать» – красного, облупившегося, с выгоревшими плакатами на стекле – стояли двое. Витька Косой и Серега Профессор. Одноклассники, с которыми он не виделся с тех пор, как ушёл в техникум. Витька выглядел старше – загорелый, плечи шире, руки рабочие. Серёга всё тот же – худой, в очках, с рюкзаком.

– О, вы тоже в Россию? – Сашка обрадовался, увидев знакомые лица. Хоть что-то родное в этом чужом утре.

– Ага, на экономический. – Витька похлопал по рюкзаку. – В Новосибирск. А ты?

– В Томск. За вторым образованием. У меня уже есть диплом техникума.

– Везёт! – Серёга поправил очки – привычный жест, который Сашка помнил со школы. – Мы-то на общих основаниях. Экзамены, конкурс, всё такое. Головы ломали всё лето.

Поболтали о том, о сём. Витька рассказывал, как работал летом на стройке – месил раствор, таскал кирпичи, копил на дорогу. Серёга хвастался, что прочитал весь список литературы для поступающих – двадцать две книги, представляешь? Обычная болтовня, ничего важного, но приятная. Связь с прошлой жизнью, с тем временем, когда всё было проще.

– Мы в третьем вагоне, – сказал Витька. – А ты?

– В восьмом.

– Давай встретимся, когда поезд тронется. Посидим, в карты сыграем. Время убить надо – ехать-то двое суток.

– Договорились.

Расстались. Сашка направился к своему вагону, лавируя между тюками. Челноки работали как муравьи – слаженно, быстро, не разговаривая. Таскали, грузили, перевязывали. Мужики в трениках, женщины в спортивных костюмах. Лица одинаковые – уставшие, но решительные. Это была работа. Тяжёлая, но приносящая деньги.

Восьмой вагон был забит под завязку.

В тамбуре – гора коробок до самого потолка. Картонные, перевязанные бечёвкой, с надписями маркером: «Фрукты», «Орехи», «Осторожно». В коридоре – мешки, джутовые, грубые на ощупь. Сашка с трудом протиснулся к своему купе – тёрся спиной о стену, животом о мешки. Один зацепился за куртку. Алекесандр с трудом отцепил, проклиная всё на свете.

За столиком уже сидели трое.

Мужчина лет сорока в спортивном костюме «Адидас» – явный челнок. Лицо широкое, азиатское, полный рот золотых зубов – блестят, когда говорит. Женщина помоложе с крашенными рыжими волосами – жена или компаньонка, непонятно. Макияж яркий, губы алые, ногти длинные. И парень примерно Сашкиного возраста в армейской форме без погон – дембель, судя по выцветшим местам, где были шевроны.

– Здравствуйте. – Сашка протянул билет. – Мне на нижнюю полку.

– О, студент! – Мужчина расплылся в улыбке. Золотой зуб сверкнул. – Меня зовут Рустам, а это моя жена Гуля. А это Андрей, он едет в Новосибирск. Как тебя?

– Александр.

– Садись, Александр. – Рустам похлопал по сиденью напротив. – Чай будешь? У нас тут целый ресторан. Лепёшки, курица, сухофрукты. Всё своё, домашнее.

Сашка кивнул и начал укладывать чемодан. Открыл нишу под полкой – металл холодный под пальцами, петля скрипнула – и обомлел. Всё пространство было забито абрикосами. Свежими, оранжевыми, уложенными плотными рядами. Заполняли нишу до краёв. Сладкий фруктовый аромат ударил в нос.

– Это… что это такое?

– Абрикосы. – Рустам говорил спокойно, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. – Не волнуйся, до границы довезём и выгрузим. Твои места освободятся. Пока потерпи.

– А если проверка?

Рустам усмехнулся.

– Какая проверка? У нас всё схвачено. Проводники свои, пограничники знакомые. Ты пока поставь чемодан в соседнюю нишу, там свободно.

Деваться было некуда. Сашка запихнул чемодан под соседнюю полку – там действительно было пусто – и устроился за столом. Сиденье жёсткое, дерматин потрескавшийся, из дыр торчит серая вата. Гуля разливала чай из термоса в гранёные стаканы в подстаканниках. Алюминиевые, советские, потёртые. Чай горячий, крепкий, слишком сладкий. И раскладывала еду – лепёшки, куриные ножки, курага, изюм. Обычный вагонный ритуал – знакомство через совместную трапезу.

Поезд тронулся.

Рывок – Сашка качнулся вперёд. Стаканы звякнули. Потом плавное ускорение. За окном поплыли пригороды Бишкека – двухэтажки с облупившейся штукатуркой, частный сектор с покосившимися заборами, первые поля. Зелёные, жёлтые, коричневые квадраты – мозаика. Горы на горизонте – синие, далёкие.

Сашка смотрел и думал: когда ещё он всё это увидит? Вернётся ли? Или Томск станет новым домом, а этот город останется только воспоминанием?

– Зачем в Россию? – спросил Рустам, отламывая кусок лепёшки. Крошки посыпались на стол. – Образованием заниматься?

– Да. Учиться.

– А чего ты дома не учишься? – Рустам жевал, говорил с полным ртом. – У нас же есть институты. Политех, например.

– Там тётки живут, сёстры отца. Пригласили. И образование там лучше, говорят.

– Образование! – Рустам махнул рукой. – Вот я без образования, а смотри – живу не хуже профессора. Торговля, брат, вот где деньги. Купил-продал, разница в кармане.

Андрей-дембель усмехнулся. На руке у него был шрам – длинный, неровный, от запястья до локтя. Сашка заметил, как он машинально потёр его.

– Не всем дано торговать, дядя.

– А что тут сложного? – Рустам щёлкнул костяшками пальцев – громко, резко. Привычка, видимо. – Чего тут сложного? Мозги включай, вот и всё.

– Ну, вот я, например, не умею торговать. – Андрей пил чай маленькими глотками, морщился – слишком сладкий. – Мне проще работать руками. В охрану пойду в Новосибирске, сослуживец обещал устроить.

– Руками! – Рустам фыркнул. – В наше время руками работают только нищие. Думать надо! Головой!

Спорили долго. Гуля молчала, только поддакивала мужу. Сашка больше молчал, слушал. После истории с Мариной, после трёх месяцев метаний, после решения бежать из города хотелось просто ехать. Не думать, не решать, не выбирать. Просто сидеть в вагоне, пить сладкий чай и смотреть в окно.

Колёса стучали по рельсам – монотонно, ритмично. Вагон покачивался – убаюкивающе. За окном мелькали столбы, станции, деревья. Сашка откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Устал. Не от дороги – от жизни.

Первый пограничный пост прошли без проблем.

Кыргызские пограничники заглянули в вагон – двое парней в форме, автоматы на плечах. Увидели Рустама, кивнули ему. Он кивнул в ответ. Махнули рукой – проезжайте. Документы даже не проверили.

– Видал? – Рустам довольно улыбнулся. – Я же говорил, всё схвачено.

А вот на границе с Казахстаном началось веселье.

Поезд остановился – резко, с лязгом. Сашка чуть не упал с полки – задремал, а его швырнуло вперёд. По вагонам пошли пограничники – уже серьёзные, с собаками. Овчарки натягивали поводки, принюхивались, лаяли.

– Так, мужики! – Рустам вскочил, заговорщически подмигнул. – Быстро грузим! Давай, Андрюха, помогай! И ты, студент, не сиди!

К вагону уже подъехал КамАЗ. Старый, грязный, борта ржавые. Челноки цепочкой начали передавать тюки, мешки, коробки. Работали слаженно, как бригада грузчиков на заводе. Тяжёлый труд, но привычный. Никто не разговаривал – только команды: «Давай!», «Держи!», «Осторожно!».

Сашка с Андреем помогали. Неудобно было сидеть, когда все вкалывают. Таскали мешки – тяжёлые, под пятьдесят кило. Плечи затекали, спина ныла. Руки Андрея дрожали – Сашка заметил. Контузия, что ли? Или просто нервы?

За полчаса вагон опустел.

Стало просторно – даже непривычно. Можно было ходить по коридору, не протискиваясь боком. Окна открылись – раньше их загораживали тюки. Свет ворвался внутрь, и вагон преобразился. Из тёмной давящей норы превратился в обычное пространство.