Игорь Патанин – Медвежий угол (страница 21)
– Не надо. Я сама.
– Или я могу убрать?
– Я сказала – не надо!
– Людмила Николаевна, я понимаю, вам сейчас тяжело, но…
– Ты ничего не понимаешь! – Людмила развернулась – резко, зло. Лицо искажено. – Ты знаешь, что такое прожить с человеком тридцать лет?! Родить ему детей, варить ему супы, штопать носки, терпеть его настроения?! А потом услышать: «Я ухожу. Есть другая»?!
– Это не моя вина…
– Твоя! – Людмила ткнула пальцем в грудь Марине. – Пришла сюда со своим ребёнком! Перевернула всё вверх дном! Сын женился на первой встречной, муж ушёл! Всё из-за тебя!
– Это несправедливо!
– Справедливо?! – Людмила засмеялась – истерично, с надрывом. – Ты знаешь, что такое справедливость? Почти тридцать лет преданности, любви, терпения! А в итоге – одна! Одна в этой квартире с чужими людьми!
Она развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверью. Щеколда лязгнула – звонко.
Марина стояла на кухне и дрожала. Артём прижался к её ноге, испуганно смотрел большими глазами.
– Мама, почему бабушка кричит?
– Не бойся, солнышко. Бабушке сейчас плохо. Она не со зла.
Но сама понимала – так дальше нельзя.
Сашка метался между двумя женщинами.
Утром просыпался от запаха двух разных завтраков – Людмила готовила для себя и Светы, Марина для Артёма и Саши. Два стола, два мира.
Мать страдала – он видел это. Похудела, осунулась. Под глазами синяки. Ходит по квартире, как призрак. Иногда стоит у окна и смотрит вниз – час, два. На что смотрит? Ждёт, что Николай вернётся?
Жена нервничала – тоже видел. Грызёт ногти, курит на балконе (думает, он не знает, но запах чувствуется). Артём всё чаще лежит – устаёт быстрее, дышит тяжелее. Время уходит.
А Сашка разрывается. Утешить мать – обидеть жену. Поддержать жену – предать мать. Вечером приходит с работы, и обе смотрят на него с немым упрёком: выбери.
Но как выбрать между матерью и женой? Между кровью и любовью?
Димка говорил:
– Братан, съезжай. Снимите комнату. Хоть сарай, но отдельно.
– На что снимать? У меня все деньги на визу, на билеты, на клинику уходят.
– Тогда терпи. Но недолго. Так можно… Либо мать сломается, либо жена. Либо ты.
– Я не сломаюсь.
– Все так говорят. – Димка поправил очки. – А потом раз – и сломался. И осколки собирать.
В марте Марина поставила ультиматум.
Пришла к нему на склад – впервые. Сашка грузил мешки, увидел её в дверях – растерялся.
– Марина? Что случилось?
– Нам нужно поговорить. Срочно.
Отпросился у Рафика. Вышли на улицу. Было холодно – ветер с гор, колючий. Марина кутается в пальто, дрожит.
– Саш, так больше нельзя. – Голос твёрдый, решительный. – Нужно что-то решать.
– Что решать?
– Ехать в Германию. У меня уже есть приглашение от клиники. Визу обещали на следующей неделе. Билеты можем купить через месяц. Ты со мной?
Сашка молчал. В голове крутились мысли – быстро, сумбурно.
– Марина, как я могу? Мать одна осталась. После ухода отца она…
– А мой сын? – Голос сорвался на крик. Марина сжала его руку – сильно, до боли. – Он не в счёт?! Артём умирает! Понимаешь?! Каждый день может быть последним! А ты думаешь о матери!
– В счёт, но…
– Никаких «но!» – Она отпустила его руку, отступила. – Либо ты с нами, либо…
– Либо что?
– Либо я еду одна. С Артёмом. Как-нибудь справлюсь.
– Ты же не получишь визу без мужа! Нам же вместе одобрили!
– Получу. – В глазах холод, решимость. – Найду способ. Продам мамину квартиру, найду спонсора, возьму кредит. Сделаю всё, что угодно, лишь бы спасти сына.
– Марина, давай найдём врачей здесь! Может, съездим в Москву? Там тоже хорошие клиники!
– Я три года искала здесь врачей! – Она почти кричала. Прохожие оборачивались. – Три года! Объездила всех! Москва, Питер, Новосибирск! Везде говорят одно: порок слишком сложный, технологий нет, риск огромный! Только Германия! Хватит! Ты едешь или нет?!
Сашка молчал. В голове хаос. Бросить мать сейчас, после ухода отца? Она же не переживёт. Света говорила вчера: «Мама не ест. Похудела на десять кило. Я боюсь за неё». Как оставить?
Но и Артём… Мальчик умирает. Каждый день слабее. Вчера упал на ровном месте – просто шёл и упал. Лежал, не мог встать. Марина кричала, вызывала скорую.
– Мне нужно время, чтобы подумать.
– У тебя есть три дня, – отрезала Марина. – Три дня. Потом я еду. С тобой или без тебя.
Развернулась и ушла. Сашка смотрел ей вслед. Спина прямая, шаг твёрдый. Не оглянулась.
Три дня Сашка не спал.
Ходил по ночному городу – по пустым улицам, мимо спящих домов. Мороз кусал лицо. Снег скрипел под ногами. Думал.
С одной стороны – мать. Она вырастила, вскормила, пожертвовала всем. Сейчас ей так плохо – хуже некуда. Муж ушёл, сын собирается уехать. Она останется одна. Совсем одна. Света работает, у неё своя жизнь. Мать будет сидеть в пустой квартире и смотреть в окно. Ждать, что хоть кто-то вернётся.
С другой стороны – жена. Пусть формально, пусть по расчёту, но жена. Он расписался. Поклялся. И ребёнок, который назвал игрушку его именем. Который спрашивает: «Саша, а ты с нами в Германию?» Артём умрёт без операции. Это не «может быть». Это «точно». Врачи сказали: полгода максимум.
Сашка сидел на скамейке в парке – том самом, где они гуляли с Мариной. Смотрел на деревья еще покрытые снегом. Вспоминал, как они сидели здесь, держались за руки. Как она говорила: «Ты сильный». Как он обещал: «Я помогу».
Но помогать оказалось сложнее, чем обещать.
На третий день решение так и не пришло. Точнее, пришло, но Сашка боялся себе в этом признаться.
Он не мог бросить мать.
Просто не мог. Физически не мог представить, как садится в самолёт, улетает, оставляет её одну. Как она будет сидеть на кухне и плакать. Как перестанет есть. Как однажды Света позвонит и скажет: «Мама в больнице. Сердце не выдержало».
Он не мог.
Даже ради Артёма. Даже ради Марины. Даже понимая, что это жестоко, эгоистично, неправильно.
Не мог.
– Я не могу, – сказал он Марине на четвёртый день. Голос глухой. – Прости, но я не могу оставить мать.
Они стояли у подъезда его дома. Марина пришла за ответом. Артём остался с её матерью.
Она кивнула. Ни слёз, ни истерик. Просто кивнула – коротко, резко.