Игорь Озёрский – Безымянные (страница 3)

У Номера Два возникло ощущение, что вся его жизнь проходила как в тумане, будто он всё время был пьян. Причём настолько, что зачастую не мог вспомнить элементарных вещей. Например, куда он положил мобильный телефон или кому обещал перезвонить.

Теперь он вспомнил всё. Каждую вещь, которую он когда-либо видел или которой касался. Каждую мелочь, на которую случайно бросал взгляд. Он теперь точно знал, куда и зачем клал предметы. Номер Два помнил каждый телефонный разговор в мельчайших подробностях. Он помнил всё и всех. Каждое мгновение своей жизни. Каждую эмоцию. Каждое движение. Каждый вздох.

И вот память подошла к финальной точке. Номер Два увидел свою смерть. Сорок четыре года. Инсульт.

Все эти воспоминания пронеслись в сознании Номера Два, и в гигантском зеркале осталось одно-единственное изображение… То, которое с самого начала не давало покоя. Вызывало холодное и липкое чувство тревоги. Небольшая искра волнения вспыхнула, пламенем испепеляя мысли. Все, кроме одной.

В зеркале Пауль видел своих детей. Детей, которые остались там, откуда он пришёл. Вернее, откуда его забрали. Или даже вырвали с корнем. Словно растение.

Йонас, Миа и Финн.

В зеркале за столом делал домашнее задание девятилетний мальчик с копной рыжих волос. Рядом на диване худенькая шестилетняя девочка играла с любимыми куклами, которых Пауль знал по именам. А на полу сидел четырехлетний ребёнок. Он улыбался и махал отцу рукой.

Они были здесь. Прямо перед ним. Так близко, что создавалось впечатление, будто до них можно дотянуться. Обнять и прижать к себе. Пауль попытался сделать движение в их сторону, но ничего не вышло. Номер Два почувствовал себя так, словно он оказался в музее. Смотреть можно, но трогать воспрещается!

Будто издеваясь, зеркало откликнулось на мысли Номера Два. Рядом с детьми появилась музейная табличка с надписью: «Просьба экспонаты руками не трогать». Дети продолжали заниматься своими делами. Маленький Финн по-прежнему радостно махал отцу рукой.

Если бы Номер Два обладал телом, он бы, наверное, почувствовал, как учащается сердцебиение, на глазах выступают слёзы, а кисти сжимаются в кулаки. Если бы здесь была дверь, Пауль стал бы изо всех сил колотить по глухому деревянному полотну, чтобы вышибить её.

Но никакой двери в Ничто не существовало. А у Номера Два больше не было ни тела, ни имени, ни пола, ни национальности… Осталось лишь отчаяние. Тяжелое и неиссякаемое. Полное горечи и боли. Это было не просто отчаяние. Это были вопль и мольба, которые летели в бесконечной темноте Ничто и эхом раздавались в пустоте. И пустота ответила.

– Чего ты хочешь, Номер Два?

На этот раз голос прозвучал откуда-то со стороны. Невозможно было понять, кому он принадлежит: мужчине или женщине. Да и вообще, человеческий ли он. Голос был неживым. «Искусственный» – именно это слово пришло на ум Паулю.

– Мне нужно вернуться обратно!

– Это невозможно.

– Я нужен своим детям!

– …

– Я должен! Должен вернуться!

– Смерть есть смерть. После неё уже нет обязательств.

– У меня есть! Кем бы вы ни были, помогите мне! Верните меня! Я умоляю!

Снова наступила тишина, хотя она никуда и не уходила, ведь тишина извечно обитала в Ничто. Номер Два терпеливо ждал, когда чернота даст какой-либо ответ, но ничего не происходило. В это время в зеркале Миа бросила своих кукол и теперь вместе с Финном сидела на полу и собирала пазл. Старший брат, Йонас, наблюдал за их развлечением. Номер Два присмотрелся к пазлу. Все его кусочки были одинаково чёрными…

Номер три

Это походило на небольшое уличное представление. Словно все эти события кто-то тщательно спланировал.

Всё произошло быстро. Настолько быстро, что Болли Блом ничего не успел предпринять. Камень выскочил из-под ноги и умчался прочь в тот момент, когда пальцы ещё не успели найти опору. Надежда оставалась только на страховку, но она подвела. Болли словно в замедленной съёмке видел, как из кирпичной стены вылетел крюк и устремился вниз. За ним, извиваясь, словно змея, заскользила страховочная верёвка. Старая каменная кладка обвалилась, и поблизости не оказалось ни одного выступа, за который можно было бы ухватиться.

Болли показалось, что кто-то изо всех сил дёрнул его за ноги. Внутренности сжались и превратились в одно пульсирующее от страха целое. В мгновение ока окружающий мир распался. Он потерял чёткие очертания, приняв образ абстрактной живописи. Холод пронзил живот и лёгкие, а сознание заполнил гулкий свист.

Подобно лавине обрушилась тишина. Навалилась всей своей мощью, заполнив пространство и время. Она была очень тёмная, густая, с еле различимым багровым оттенком.

Тело разлетелось на множество осколков. То же самое произошло и с мыслями. Разбитое и искалеченное сознание очутилось в непроглядной тьме, которая оказалась липкой, вязкой и отдалённо напоминала желе.

Чернота поглотила всё, что хоть немного напоминало о существовании мира: звуки, запахи и цвета. В этом бесконечном чёрном пространстве не осталось ничего. Это уже даже нельзя было назвать пространством. Ибо это место, нигде не начинающееся и нигде не заканчивающееся, в сущности, являло собой абсолютное Ничто.

Разум попытался собрать осколки мыслей. Как осьминог, он раскинул во все стороны свои длинные щупальца и старался отыскать обрывки информации, чтобы соединить их. Разум работал изо всех сил, но безрезультатно. Все кусочки памяти канули в небытие.

Ничего не происходило. Стояла абсолютная тишина. Прошла минута, другая. Разум старался уловить течение времени, но не мог. Словно оно остановилось или исчезло вовсе. Разум не мог понять, как долго он уже здесь находится. Секунды, месяцы или столетия?

В какой-то момент черноту, словно метеориты, пронзили слова:

– Приветствую тебя, Номер Три.

Эти четыре слова что-то изменили. Они будто запустили неведомый механизм. Из-за него Ничто пришло в движение. Словно со словами в пустоту проникло время.

Разум с жадностью поглотил полученную информацию и стал её анализировать. Возник первый вопрос:

– Вы Бог?

– Можешь называть как угодно, Номер Три…

Голос, раздавшийся в уме, прозвучал отчётливо. Но что-то в нём настораживало. Он был неестественным… Будто каждое слово с трудом выдавливала из себя гигантская змея, затаившаяся где-то поблизости.

Змея…

Было в этом что-то безумно знакомое. Знакомое и пугающее.

– Где я?

– Нигде, – ответила змея.

– Кто я?

– Что тебя интересует? Вид? Пол? Раса?

Речь невидимого собеседника вызывала страх, но разуму нужна была информация. Чтобы восстановить память, необходимо продолжать диалог, хотя инстинкты во всю мощь трубили, что делать этого ни в коем случае нельзя.

– Имя! Мне нужно знать моё имя!

– Это можешь сказать только ты сам. Но пока рано его называть…

Разум напрягся изо всех сил. «Имя… Болли Блом! Вот оно! Точка опоры… Но что означает “рано его называть”?»

Тем временем имя помогло оживить воспоминания. Они стали проносится словно слайды. Вначале медленно. А затем всё быстрее.

Номер Три увидел свой дом. В нём ещё жили его родители, пока не умерли. Небольшой, двухэтажный, с просевшей черепицей и выцветшими стенами, по которым расползлась сеть трещин.

Значительное место в его воспоминаниях занимал Тронхейм. Город, в котором Номер Три родился. И в котором он умер.

Быстро и незаметно пронеслись воспоминания о школе, которую Болли Блом окончил с трудом. Первые выкуренные сигареты, поднятые руки одноклассников, укоризненные взгляды учителей.

Затем он увидел места, где он работал: складские помещения уступали место сторожевым будкам, кабины грузовиков – придорожным закусочным.

В одной из них Болли проработал дольше обычного. Он даже увидел людей, которых мог бы назвать друзьями. «Без горчицы, Болли! Слышишь? Никакой горчицы!»

Старые, давным-давно пережитые эмоции внезапно ожили. Номер Три вновь ощутил то разочарование, когда закусочную закрыли из-за каких-то нарушений. Тогда Болли опять пришлось искать работу.

Идеальным вариантом оказался ресторан быстрого питания. В нём Болли начал карьеру в роли уборщика, затем стал поваром, а в последние месяцы был повышен до кассира. «Спасибо, что без сдачи!»

Слайды побежали дальше. Болли не задержался надолго в «ресторанном бизнесе». Он решил искать себя в других сферах. Некоторое время работал грузчиком, затем курьером, а на пике своей карьеры стал строителем.

Воспоминания не просто восстанавливали хронологию событий – они возвращали опустошённому и обезличенному сознанию индивидуальность. Словно на белом холсте начинал проявляться образ человека. И чем больше Номер Три углублялся в воспоминания, тем отчётливее становился его портрет.

Болли был невысоким и крепким мужчиной с внушительным размахом плеч. Он выделялся непропорционально длинными и мускулистыми руками с толстыми массивными пальцами. Черты лица, грубые и несимметричные, были словно неумело высечены из камня скульптором-новичком. Значительно выступал вперед мощный квадратный подбородок, а небольшие раскосые глаза были посажены глубоко и далеко друг от друга. Из-за многочисленных драк нос сильно искривился, а высокий лоб украшала парочка тонких шрамов; их не могли скрыть коротко подстриженные светло-русые волосы.

«Против Блома нет приёма, если нет другого Блома», – шутили его приятели.