Игорь Озёрский – Безымянные (страница 28)
– Дома у нас с женой рос декабрист, – внезапно сказал философ. – Может, знаете, это такое растение из семейства кактусовых? Его так называют, потому что он цветёт зимой, чаще в декабре. Что-то я не могу вспомнить настоящего названия…
Философ нахмурился.
– Ах, да! Шлюмбергера! Так вот, моя жена Зоя очень любила этот цветок. Он стоял у нас на кухне, на подоконнике. Я не особо разделял её симпатию, если так можно выразиться. Его ветки всегда казались мне похожими на хвосты скорпионов.
Аркадий вздохнул. Хаим молчал и слушал.
– В те времена я был моложе, чем вы сейчас, Номер Пять. Я очень хорошо помню ту жизнь. Наверное, это было самое счастливое время, по крайней мере, для меня. Я, как и мои родители, работал на кафедре в институте, жена воспитывала сына. Его звали Александр.
Философ помолчал, затем продолжил:
– И знаете, Номер Пять, хоть этот чёртов декабрист был до одури уродлив, Зоя часто с восхищением рассматривала его. И каждый раз, когда я спрашивал, что она нашла в этом растении, супруга отвечала, что я бы всё понял, если бы увидел, как декабрист цветёт.
Аркадий глубоко вздохнул.
– В те времена, Номер Пять, всё было иначе. Отношение к жизни было другим, да и сама жизнь шла по чёткому и размеренному плану. Выбивался из него только этот чёртов кактус. Он наотрез отказывался цвести. Каждый год начиная с октября мы пристально наблюдали за растением. Под «мы» я имею в виду, конечно, Зою. Меня не особо заботило, зацветет это паукообразное или нет. Каждый февраль супруга начинала волноваться, что декабрист зацветёт в марте. Это считалось
Философ усмехнулся закашлялся и продолжил свой рассказ:
– И всё же декабрист – интересное растение. Он окружён множеством примет и поверий. По большей части это суеверия, так или иначе связанные с достатком. Но есть и другие… Наверное, я вас утомил, Номер Пять? Просто я не знаю, как объяснить по-другому.
Хаим шёл молча. Рав-серен был из тех, кто умеет слушать.
– Декабрист расцвел, Номер Пять. Дважды… – голос Аркадия дрогнул. – Впервые это случилось спустя неделю после того, как болезнь забрала жизнь нашего сына. Александру было всего пять лет… Это произошло в середине марта. Я зашёл на кухню и сразу же увидел огромный пурпурный цветок. Нелепый и одинокий. Он покачивался на конце одной из веток-фаланг, зловеще приветствуя меня… Помню, как за моей спиной промелькнула тень. Я услышал обессиленный голос жены: «О-о… зацвёл», – сказала она и заплакала.
Философ закрыл лицо рукой.
– Это было единственное, что она смогла произнести. А я, как дурак, стоял и смотрел на пурпурный бутон. После стольких лет описаний чудесного цветения, я, наконец, увидел его. Ничего красивого в этом не оказалось. Цветок казался мне уродливым, вульгарным. Он был мне противен. Я ненавидел его, Номер Пять… В тот момент мне показалось, что кактус шлюмбергера насмехается над нами. После того он всегда ассоциировался у меня со смертью сына. Я хотел избавиться от цветка, но жена не дала мне этого сделать. Из-за случившегося у неё начались проблемы, которые в то время не поддавались лечению: о них предпочитали не говорить. Жена верила, что душа нашего сына внутри декабриста, и неожиданное цветение тому доказательство. Настал день, когда Зоя уже почти никогда не покидала кухню. Она помногу часов сидела у подоконника и разговаривала с этим проклятым растением. Она обращалась к нему по имени нашего сына. Я хотел перенести цветок в спальню, чтобы хоть как-то облегчить её участь, но она не разрешила. Зоя боялась, что в комнате недостаточно освещения, и декабрист может погибнуть. Моя жена так и не смогла пережить утрату ребёнка. Я думал, что эти фантазии с растением как-то помогут, утешат, поспособствуют выздоровлению, но всё оказалось наоборот. Зелёная тварь утягивала её всё глубже в лабиринты безумия.
Аркадий замолчал. На этот раз молчание затянулось.
– Вскоре декабрист зацвёл во второй раз. Это было, когда я вернулся домой после похорон Зои. Всё как в тумане. Мне казалось, что и моя жизнь кончена… Знаете, Номер Пять, спустя столько лет воспоминания уже не такие чёткие. Сложно сказать, что было на самом деле, а что добавило со временем воображение, но я убежден, что всё происходило именно так. В общем, какая-то неведомая сила тянула меня на кухню. Ещё находясь в дверях квартиры, я уже знал, что именно там увижу… и оказался прав. На той же самой ветви вновь раскачивался огромный пурпурный цветок, хотя, могу поклясться, ещё утром его там не было. Мне в голову пришла безумная мысль, что душа моей жены нашла пристанище рядом с сыном. И эта мысль не покидала меня ещё очень долго. Я понял, что никогда не найду в себе силы избавиться от этого дьявольского растения… Шлюмбергера победила. И знаете, Номер Пять, декабрист до сих пор стоит на том же самом месте, хотя он давным-давно уже должен был увянуть. И я уверен, что сейчас он опять цветёт. В третий раз. Может быть, именно в нём мы сейчас все и находимся?.. В том самом пурпурном бутоне.
Аркадий Стародуб многозначительно посмотрел на скалы.
– Декабрист – хранитель душ, – шёпотом добавил философ, так, чтобы Номер Пять его не услышал.
Рав-серен молча переваривал рассказ Аркадия. Трагическая история одной семьи – одной из тысяч семей. Все когда-то умирают. Кто-то раньше, а кто-то позже. Для мира этих людей больше нет и как будто никогда не существовало.
– Сочувствую вам, – произнёс Хаим.
Философ помедлил, а затем ответил:
– Я рассказал вам это не просто так, Номер Пять. И не для того, чтобы вызвать сочувствие. После случившегося я долгое время был не в себе, и единственным спасением для меня стала работа. Но философия – опасная наука. Я слишком много размышлял о смерти: мысли превратились в манию, а мания – в фобию. Всё началось с потери сына и усугубилось уходом жены. К психологам тогда не ходили: их вообще не было. Я был нервным и злым. Но разрушение, направленное вовне, обычно достигает пика внутри. По крайней мере, оно берёт начало именно оттуда. Самое ужасное в танатофобии – боязни смерти – то, что она лишает человека радости жизни. А моя жизнь протекала в тени цветов декабриста, который изо дня в день напоминал мне о смерти семьи. Я ощущал собственную деструктивность. Такая личность всегда несчастна, ибо она никогда не сможет достигнуть цели. Либо достигнет её и разрушит сама себя. Как я и говорил,
Хаим внимательно слушал философа, но не мог представить себя в такой ситуации. Бесконечная жизнь, наполненная страданиями и болью
Но почему тогда
Вероятно, у философа были на то свои причины. И, если он захочет, сам расскажет. Рав-серену почему-то вспомнились последние слова Опоссума:
28
Раггиро Рокка продвигался всё дальше через пустыню и уже мог отчётливо разглядеть кромку леса. Лес начинался так же внезапно, как и пурпурные скалы: словно кто-то обозначил им чёткую границу.
Раггиро шёл по оставленным на песке следам и размышлял о том, с какой покорностью люди готовы принять даже самую страшную действительность. Каждый раз, когда гонщик садился за руль болида и слышал щелчки ремней безопасности, невольно задумывался о том,
Но Раггиро и представить не мог, что всё сложится именно так. В те секунды, когда нога только располагалась на педали акселератора,
Раггиро подумал об отце. Вспомнил холодный свет больничной палаты и запах медикаментов. Запах, которым так старательно пытаются перебить томный смрад болезни и смерти.
Всё началось, когда ему было восемь, а может быть, меньше. Когда он вернулся из школы, мама сказала, что папу увезли в больницу. Её голос дрожал, но она пыталась это скрыть. Только Раггиро слышал больше, чем казалось матери.
После того дня каждое утро Раггиро начиналось со сборов в больницу. Ему разрешили не ходить в школу, и это показалось Раггиро подозрительным.
Мать же продолжала уверять, что всё будет хорошо:
Но лучше не становилось. И домой отец всё никак не возвращался.
Каждый день Раггиро брал с собой в больницу рисунки и игрушки. Он аккуратно складывал их в рюкзак и ждал, пока соберётся мама. По дороге они молчали. Раггиро казалось, будто мать боится с ним разговаривать.
Раггиро замечал, что и с отцом мама тоже почти не говорит. Она заходит к нему в палату и молча делает всё необходимое. Вероятно, она не могла смотреть, как болезнь высасывает жизнь из её мужа. Но Раггиро не понимал причин молчания матери и ненавидел её за это.
Раггиро не замечал изменений в своём отце. Папа по-прежнему улыбался, когда видел сына, брал его за руки и обнимал. Да, он сильно похудел, и у него появились мешки под глазами, но это всё ещё был отец. С такими же густыми чёрными волосами и пробивающейся сединой на висках. С острой щетиной, покрывающей щёки и подбородок.