Игорь Осипов – Золотая тьма. Том 1 (страница 29)

— Я остаюсь, — выдавила из себя Шарлотта, выдёргивая рукав из пальцев матушки.

Женщина замерла, ища ответа в глазах дочери, а потом поджала губы и сделала быстрый, но старательный реверанс в сторону барона.

— Ваша милость, она ещё дитя. Вразумите её.

Барон не стал отрывать взгляда от глаз матушки, поднял руку и указал на столик у кровати.

— Там лежит подаренное зеркало-смартфон. Оно больше, чем просто подарок. Мы его напоили силой. И если вы всё сделаете, как я скажу, сможете с помощью него сами доложить госпоже Николь-Астре. Я дарил ей такое же.

— Позвольте, я помогу, — тут же возник словно из ниоткуда рыжий баронет, поправив перо на берете. А барон лишь сверкнул на него глазами, словно едва сдерживался, чтоб не зарычать.

Шарлотта стиснула кулаки, давя внутренние голоса, как слишком перезрелые плоды. Потому что они не давали подсказок, и потому что внутренняя девочка слишком боится оплошать, а вышколенный и вбитый розгами по мягкому месту и по спине разум подсказывал только то, чему учили в магистрате. И разум ли он тогда?

— Да, ваша милость, я готова остаться, — просочился, словно капли крови из прокушенной губы, новый голос — голос Шарлотты да Амбер, перста магистрата.

А барон едва заметно улыбнулся и сделал глубокий кивок матушке:

— Добрая госпожа, я клятвенно обещаю, что готов оказать ей всяческое содействие. Можете не беспокоиться.

Матушка несколько раз переменилась в лице: от расстройства к смятению, от готовности возразить даже знатному господину, хотя это может завершиться даже каторгой или дуэлью с назначаемой поединщицей, до унылого смирения. Она хотела остаться с дочерью, но не могла пойти поперёк баронской воли и не могла бросить купеческие дела, ибо те без неё просто развалятся.

— Матрэ, я напишу, — проговорила Шарлотта.

И матушка снова поджала губы, притянула к себе дочь и, не стесняясь его милости, крепко обняла.

— Да, ты права, репутация превыше всего.

— Ну что ж, прошу за стол позавтракать! Не на пустой же желудок уезжать, — развёл руками барон, впервые за утро улыбнувшись.

— Госпожа!

Этот громкий возглас, смешанный с цоканьем серебряных каблуков секретаря по мраморному полу, оторвал Николь-Астру от созерцания.

Она стояла на балконе своего кабинета и глядела на серую строительную пыль, поднимающуюся над Лысым холмом, где стояла халумарская твердыня.

— Что такое?

Шон ненадолго замер, словно подглядывая в подсказку, а потом немного неуверенно произнёс по слогам:

— Вам теле…фоно…грамма!

— Это что такое? — вскинув брови и повернувшись к секретарю, переспросила волшебница.

А тот держал на руке серебряный поднос, и там лежал небольшой листок, исписанный чернилами.

— Госпожа, вы меня отправляли на обучение к пришлым о том, как пользоваться волшебными зеркалами. И сегодня было… — Шон запнулся, вспоминая слова из учёбы, опять, поди, забыл, как что называется, негодник, — входящее голосовое сообщение.

— Куда входящее? — посмотрев на дверь, уточнила волшебница.

— В зеркало, — снова неуверенно ответил секретарь.

— Продолжай, — протянула Николь-Астра, хотя не поняла ровным счётом ничего. Но это не её забота, зря, что ли, она Шону жалование платит. Пусть отрабатывает.

— Доклад крысоловки Шарлотты да Амбер! Я записал с её слов! — громко выкрикнул секретарь и выученно поклонился, подставляя поднос с бумагой.

Глава 13

О мыслях изнутри

— Крысо-ловка. У. Баро-на приш-лых, — тихо и по слогам проговорила Хлоя. И проговорила не своими устами, а пастью одной из крыс.

Сил у женщины не было, и она лишь валялась на куче соломы, словно больная старуха. Впрочем, её лицо действительно осунулось и покрылось морщинами и нездоровой бледностью, которую не получалось скрыть даже в жёлтом свете жаровни. Крысы, коим достались частички души волшебницы, вытягивали её почти всю, как жадные до воды стада. Им, сколько ни лей, а всё мало. И колодец сил, заточённый в живую плоть вместо каменных или деревянных стен, не успевал пополняться и тоже был пуст. Лишь на самом дне оставалась сырость.

От соломы исходил запах лёгкой затхлости, смешанный с древесным дымом. Вокруг шебуршались грызуны, а Ламинара всеми своими многочисленными руками неспешно лепила из глины большой кувшин с широким горлышком. Древнее существо слегка покачивалось и тихо-тихо пело на непонятном языке. На удивление песня была приятной, словно нянечкина колыбельная, чего не скажешь о самой твари.

А ещё внутри Хлои был голод. Он опустошал не хуже, чем крысы.

Волшебница закрыла глаза и снова потянулась незримой силой к одному из грызунов — не самому сильному, но самому податливому. А когда тьма опущенных век сменилась размытым серым подземельем, каким его видело животное, Хлоя стала давать беззвучные приказы. Крыса тут же побежала к чаше с водой, набрала живительную влагу в небольшой напёрсток и поднесла ко рту женщины, двигаясь на задних лапах, как несуразный ярмарочный карлик.

Женщина приоткрыла пересохшие губы и стала жадно пить.

Вода быстро кончилась, и крыса помчалась за добавкой.

Тем временем Ламинара прервала песню, протяжно вздохнула и заговорила нарастяг:

— Бароны. Графини. Королевы. В моё время этого не было. В мое время были великие вожди, вожди поменьше и богатые воины народа квор. А потом пришли люди. Привели своих богов. Началась война, голод, болезни. Ваши маги были искуснее. Ваши воины были вдвое выше и многажды сильнее. Они захватили самые плодородные земли. Захватили золото. За столетие квор вымерли, превратившись в потеряйцев — ходячих трупов, попрошайствующих на дорогах вдали от городов, — демоница опять вздохнула: — До сих пор помню утро, когда порвался занавес между мирами. Когда на небо из-за края земель взошло не двое, а трое. — Демоница подняла одну из рук и стала указывать на стену, словно именно там был горизонт: — Шана. Сол. И третий… безымянный. Яркий и дерзкий. Зимы в тот год не было, стояли жара и засуха. И только год спустя чужак вернулся к себе. А люди остались.

Ламинара подняла и наклонила кувшин, и тот не помялся, хотя и был только что вылеплен. Через край ручьём полился густой, как молоко, туман. Тот медленно и мягко упал на пол, поднялся волной без брызг и стал растекаться вокруг богини.

— Я была воплощением предрассветного сумрака, когда по полям у самых ног течёт незримый холод, на травах блестят капли росы, а Небесная Пара, будь она проклята, едва пробивалась через туман.

Ламинара понизила голос до шёпота и продолжила:

— Я дарила живым самые красивые сны. Я извещала ночных тварей, что скоро будет день, что им пришло время прятаться, отводила тварей мрака от хижин. За что мне приносили в жертву ещё бьющиеся птичьи сердца, бросая на угли на рассвете. А иногда, бывало, и человеческие.

Древнее существо отставила кувшин в сторону и почти беззвучно — лишь с шелестом складок своего белого покрывала — приблизилась к волшебнице.

— А ты знаешь, что Шана и Сол раньше были богами народа квор? — с каждым словом демоница повышала голос: — Это потом они подарили свою благодать людям. И Никата была для квор. И Такора. А мне места не нашлось! Меня заперли! Меня заточили в какой-то жалкой косточке! — сорвалась на крик Ламинара, и Хлоя плотно зажмурилась, боясь, что её ударят.

— Я просто хочу вернуться, заполучить хотя бы горсть того былого величия, что имела раньше. Хочу просто достойно прожить оставшуюся мне вечность, — снова прошептала демоница, и волшебница почувствовала на щеках прикосновение холодных нечеловеческих пальцев. — Даже если есть шанс сдохнуть навсегда! — опять заорала Ламинара.

Она отпрянула от женщины, схватила кувшин и с рёвом швырнула в стену. Глина, несмотря на то что совсем недавно была сырая, лопнула с глухим звоном и рассыпалась на осколки.

Хлоя осторожно открыла глаза и увидела, как из разбитого сосуда хлынул потоком белый туман. Он залил собой весь пол, а докатившись до женщины, волны обдали лицо волшебницы сырым холодом.

— Крысоловка была лишь соломинкой в стоге моего замысла, она всё равно ничего не знает. Потерялась, и ладно — не печаль. Я исполняю замысел дальше, — протянула Ламинара красивым, но холодным, как иней на траве, голосом.

Небесная Пара миновала полуденные высо́ты.

Обед закончился молчанием, и теперь ослик торопливо утягивал крохотную двуколку с матушкой, а вскоре и вовсе скрылся за очередным поворотом дороги. Там он выйдет из леса и направится дальше — к Керенбо́ргу.

Шарлотта долго смотрела ему вслед, оставшись наедине с теми приказами, что отдала Николь-Астра, наедине с чужаками и наедине со своими мыслями.

Голова до сих пор немного болела, словно с похмелья, но уже не так сильно.

— До встречи. Да благословит тебя Небесная Пара, — прошептала девушка, подняла руку и украдкой, словно сама боялась признаться, что не желает матушкиного отъезда, провела сверху вниз двумя сложенными в знак перстами.

Она так и стояла несколько дюжин мгновений с опущенной, но всё ещё сложенной в знаке рукой. А потом вздрогнула, ибо за спиной нарочито громко кашлянул халумарский барон.

— Хороший день, не находите? — произнёс тот, встав рядом.

— Да, ваша милость, — кивнула легонько Шарлотта, а затем выпрямилась и положила левую руку на эфес шпаги.

— Не находите ли странным то нападение? — глядя на петляющую между деревьев лесную дорогу, протянул барон.