Игорь Осипов – Золотая тьма. Том 1 (страница 16)

Шарлотта вздохнула и села за стол.

Баронет сразу загорелся глазами, поднял руку и пощёлкал пальцами:

— Трактирщик! Жаркое и вина! Менестрель! Смени музыку!

Только сейчас Шарлотта заметила, что менестрель — тощий юнец в старой, но яркой одёжке — не играл на лютне, хотя та лежала рядом. Он сидел за столиком, где, помимо скудного сыра и глиняного кубка с дешёвым вином, стояла небольшая круглая шкатулка с халумарскими письменами. Именно она издавала мелодию.

Баронет нарочито небрежно кинул на стол несколько медных монет. Паренёк ловко соскочил с места, схватил со столешницы деньги и умчал к своему столику со шкатулкой. Музыка смолкала на полуслове. А менестрель осторожно открыл крышку, достал, словно хрупкую драгоценность, переливающийся цветами радуги тонкий кругляк, развернул и положил на место. Ткнул шкатулке в бок.

И помещение заполнила уже совсем другая музыка — быстрая, весёлая.

Колдовство, не иначе. Вот только Шарлотта не чуяла волшебной силы. Совсем не чуяла.

Баронет же дождался, когда на столешницу опустились тарелка с мясом и кубок с вином, предназначенные Шарлотте. И только потом, когда менестрель удалился, заговорил, глянув на эмблему колдовской гильдии:

— Ваша умелость, я предлагаю сделку. Вы поможете госпоже Карине в битве с полчищами настырных грызунов, а я вас научу обращаться с тинифоном. Видно же, что вы не удосужились послушать халумари.

— Ли-Ли, соглашайся. Репутация и деньги никогда не лишние, — ласково протянула матушка, вклинившись в разговор. А сама же купчиха Карина с любопытством поглядывала на своих сотрапезников, пощупывая кошелёк. Видимо, боялась, что волшебница-крысоловка заломит за свои услуги непомерную цену.

Шарлотта же глянула на баронета.

— А вам какое дело до чужих крыс?

Тот развёл руками.

— Арендую скромный уголок в её амбарах. Мой слуга торгует халумарскими специями и тканями. А так как в столице, да и в стране в целом, сейчас небезопасно, решил немного переждать здесь. Я живу в этом же трактире на мансарде в дальнем конце коридора. А вы в ближнем, и мы соседи. К тому же просто обожаю крыс и с удовольствием составлю компанию столь очаровательной особе.

Баронет улыбнулся, заблестев ровными зубами, причём улыбка была отчасти как хищного зверя.

— Соглашайся, Ли-Ли, — протянула матушка.

— Терпеть не могу крыс, — процедила девушка.

— Что вы, — усмехнулся баронет, — Их так забавно расстреливать.

— Хорошо, — проронила Шарлотта, прикидывая в уме все за и против. — Я завтра с утра навещу амбар доброй госпожи Карины. Сделаю скидку. Мои услуги обойдутся ей в три золотые монеты.

— А что так дорого? — поперхнулась сиплым голосом госпожа Карина. Видать, никогда не имела дела с волшебницами-крысоловками.

Шарлотта гордо задрала голову и проговорила, важно растягивая слова: — Я не ребёнок с петлями на суслика. Я член гильдии магов, — а сделав паузу, добавила: — Но так как господин баронет пообещал мне помочь с тинифоном, сделаю дело за четверть цены.

Купчиха выдохнула и расслабилась.

А Шарлотта ткнула ложкой в тарелку с едой. Как говорила матушка, за чужой счёт еда слаще. В этом она полностью права.

Хлоя стояла за спиной сгорбленного, прикрытого белым полотнищем чудовища.

На опушку леса, где они топтали чахлую траву, рухнула тьма. Тёмные тяжёлые облака пока ещё не проливались дождём, но заслонили собой свет неба, прятали от звёзд и взглядов богинь. А хозяйке ночного часа — Никате — было всё равно, что творится под подолом её чёрного платья.

А перед тварью, неуклюже переваливаясь на сухеньких ножках и протягивая столь же сухенькие ручки, суетился одинокий потеряец. Скелетик, похожий на детский и облепленный лоскутами тонкого пергамента некогда живой кожи, без всякого страха глядел на большое существо пустыми глазницами и повторял, как говорящая сойка:

— Дай! Дай!

Хлоя, до сих пор бледная и растрёпанная, сделала шаг назад, и вместе с этим натянулась тонкая белёсая нить, затянутая петлёй на шее, как у барашка на привязи. А тварь неспешно натянула второй конец, намотанный на кулак одного из запястий, и подтянула женщину поближе. Нить, которую не получалось ни разорвать, ни перерезать, больно сдавила горло. И Хлоя закашлялась.

А громадная тварь вытянула вперёд, к тощему скелетику, руку, и пальцы, тонкие и длинные, как веточки берёзы, но очень сильные, сомкнулись прямо на лице потеряйца.

— Дай! — продолжал жалобно канючить он. У большинства потеряйцев не хватало ума, чтоб бояться, — ум давно сгнил вместе с мозгами, оставив лишь пустоту. Будучи совсем ещё юной ученицей, Хлоя вскрывала плотницким топором такой же череп. Страшное было ощущение и мерзкое. Сухие ошмётки, как в испорченном грецком орехе внутри твёрдой скорлупки, с шелестом бьются о стенки черепа, а существо лежит на разделочном столе и канючит: «Дай что-нибудь. Ну, дай».

— Они пусты, — мягко протянула шестирукая демонесса. Хотя неясно, женщина ли это, или же просто голос похож.

Из-под накидки раздался протяжный печальный вздох, и демонесса опустилась на траву… наверное, на колени, но непонятно, есть ли у неё вообще ноги. Верёвка натянулась, и Хлоя чуть не упала, но сумела вцепиться в тонкую нить руками и удержаться на ногах. И ведь, если упасть ничком, эта тварь наверняка поволочёт по земле, как тюк соломы, даже не заметив человеческого веса.

А демонесса продолжила:

— В них больше нет жизни. Нет силы, которой можно дышать.

И вдруг тварь резко поднялась и протянула руки к женщине.

Хлоя не успела даже опомниться, как на горле сомкнулись холодные пальцы. Будто верёвки мало.

А ещё одной рукой оно вцепилось в свисающий с груди знак Небесной Пары и натянуло цепочку. Чёртова дюжина глаз приблизилась почти в упор к лицу женщины, а край накидки многорукой демонессы касался волос Хлои. Но даже тогда было невозможно различить ни лица чудища, ни звериной морды — только лишь блеск глаз, словно висящих в пустоте.

Женщина зажмурилась и попыталась отвернуться, но не получалось. И сердце в груди билось, как дурное, обжигая жилы изнутри холодным страхом.

— Дай! — лепетал безумный трупик древнего народца.

Тварь застыла, а потом сорвала с груди Хлои знак, с силой швырнула о землю и задрала голову к небу, глядя на мерцающие в прорехах облаков звезды. Так и стояла некоторое время, словно в ступоре. Словно купец на пепелище своих амбаров с товарами. И денег нет, и продать уж более нечего.

Тем тяжелей была эта тишина.

А потом демоница опустила голову к самой земле, тонкие пальцы свободных рук сжались в кулаки, скомкав в них палую листву. Так она замерла ненадолго, а потом сдавленно выдохнула и подняла все свои тринадцать глаз на Хлою.

— Хочешь жить?

— Да, — попытавшись сглотнуть и смочить пересохшее горло, крякнула женщина.

— Зови меня госпожа Ламинара, — протянула демонесса. Она опять тяжело вздохнула: — Я была одним из младших божеств некогда жившего в этих краях народа… Вы зовёте их потеряйцами. Сейчас они всё лишь пустая нежить, а я никто, но в моих планах снова занять достойное меня место. И ты будешь жить, покуда полезна мне.

Край неба подёрнулся предрассветной серостью.

Местные называют это амане́ццо, что дословно переводилось как утрене́ло. А почему бы и нет? Ведь есть же слово вечерело.

В целом с момента переезда в лесной домик прошли всего-то сутки, а кажется, словно целый месяц.

Генерал стоял на берегу запруженной речушки, и опять с кружкой кофе. Ночью в лесу что-то выло и орало так, словно на кол посадили собаку Баскервилей, и ей ещё волки подпевали. Жуть, как страшно. Пробрало даже Петра Алексеевича, привычного к местным приколам.

Но до самого утра было тихо, и сейчас хмурое небо дарило лёгкую морось и всепроникающую серость. От мороси гладь старинного пруда покрылась едва заметной рябью, будто поверхность пруда затёрли наждачкой, и она стала матовой. Блестела сыростью листва берёз, трава и камуфлированные борта военных машин. Над поляной перед домиком тихо тарахтел генератор, а ответственный за него боец сливал с топливозаправщика в канистру солярку, чтоб пополнить бачок этой переносной электростанции.

Пахло топливом, гретыми пайками и дровами — барон разместился в покоях маркизы, а там был огромный камин, и грех его было не попользовать. Ночью вообще было прохладно — местные строения не отапливались. Потому и сам генерал, и бойцы ютились в спальных мешках.

Пётр Алексеевич вздохнул. Тихо пели ранние птахи, квакали лягушки. Что-то плескалось в камышах, крокодильчики, наверное. Они здесь мелкие, шустрые и морозостойкие.

— Стаканыч! — набрав побольше воздуха в лёгкие, прокричал генерал.

— Я! — раздалось громкое на пороге домика. Прапор стоял в зелёных резиновых тапках с казённого склада, закатанных по колено штанах, котелком с водой и зубной щёткой с водой.

— После завтрака запускайте портал, будем проверять его работу.

— У нас появится свой проход домой? — пошлёпав к наспех прибитому к ближайшей берёзе умывальнику, проговорил прапор, затем оглянулся и заорал: «Портальщик! Ко мне!»

А Пётр Алексеевичи покачал головой.

— Нет, у нас будет тестовый импульс. На земле снимут его координаты и сопоставят с картами и математической моделью. Знаешь. Не хочется оказаться ниже уровня моря, да ещё и в виде фарша. И где мои удочки, твою мать, Стаканыч⁈ Такое озеро пропадает!