Игорь Орлов – Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона» (страница 56)

Власти и формально, и по сути свернули борьбу с самогоноварением. Новый уголовный кодекс 1927 года вообще не предусматривал какого-либо наказания за домашнее производство самогона[569]. Этот странный и единственный в 70-летнем советском законодательстве шаг способствовал распространению самогоноварения и приобщению к нему крестьян, в том числе молодежи.

По-видимому, Сталин не случайно обошел молчанием проблему народного здоровья и недвусмысленно дал понять, что рассматривает водку, прежде всего, в качестве средства увеличения государственного дохода. Более интеллигентные партийные и государственные деятели, такие, как ведущий идеолог Емельян Ярославский или нарком здравоохранения Николай Семашко, на первый план выдвигали как раз необходимость «вытеснения более опасного для здоровья и более доступного населению самогона»[570]. Твердо был настроен на временный и исключительный характер этой меры и нарком финансов Сокольников: «По пути пьяного бюджета мы пойти не можем и не должны… разрешив эту продажу, мы должны вместе с тем взять твердый курс ограничения потребления алкоголя в стране», которое должно было составлять более 1/3 от объема довоенного выпуска[571]. Но уже в январе 1926 года Сокольников был снят со своего поста.

Плоды принятого в 1925 году курса появились очень скоро. К 1928 году производство водки стремительно возросло: с 4 до 41 млн ведер в год. Доходы от ее продажи были уже вполне сопоставимы с дореволюционными, хотя и уступали по доле в бюджете: 12 % в 1927 году против 26, 5 % в 1913 году. Помянутые Сталиным 500 млн рублей весьма внушительно выглядят на фоне суммы 800 млн рублей – всех государственных капитальных затрат в 1926 году[572]. После некоторых колебаний цены (вызванных поиском ее оптимальной величины, чтобы составить конкуренцию самогону) она установилась в 1926 году на приемлемом для работающего горожанина уровне – 1 руб. 10 коп. за бутылку. При этом иные «совработники» старались убедить других и себя в том, что пьянство останется атрибутом классово чуждых элементов и послужит к их скорейшему исчезновению: «Пусть буржуазия прокучивает свои деньги в ресторанах, пивнушках и кафе – это принесет только пользу советскому государству, которое еще больше обложит налогом владельцев пивных и ресторанов»[573].

Однако потребление росло вопреки этим идеологически выверенным прогнозам. «Монопольная статистика безжалостно свидетельствует, что за три года продажи вина столицы дошли уже до 65 % довоенного потребления, и что еще хуже – потребление продолжает расти», – искренне удивлялся такому противоречию опытный врач и участник дореволюционного «трезвенного движения» Д.Н. Воронов.

Тем не менее, по вполне официальным данным самого Центроспирта, к 1928 году на среднюю российскую душу приходилось уже 6, 3 литра водки, что составляло 70 % от довоенного уровня[574]. При этом сохранялись прежние питейные традиции: горожанин пил намного больше крестьянина, хотя и в деревне потребление спиртного увеличилось, во многом благодаря фактической легализации самогоноварения. Одновременно к дореволюционному уровню приблизились показатели прямых и косвенных потерь от пьянства, заметно помолодевшего. Исследования бюджетов рабочей молодежи показали, что в 1925 году юные строители социализма тратили на спиртное уже больше, чем до революции. Только за 1927/1928 год было зарегистрировано 300 ООО «пьяных» преступлений, ущерб от которых оценивался (вероятно, по разной методике подсчета) от 60 млн до 1 млрд 270 млн руб.[575]

Не оправдалась и надежда на снижение масштабов самогоноварения. Попытка вытеснить самогонку путем выпуска в продажу казенного вина при цене 1 руб. 10 коп. за бутылку, увенчалась успехом в основном в городах, где цена на самогонку держалась сравнительно высоко – 70 коп. за бутылку и выше. При такой разнице в ценах городской потребитель предпочитал покупать менее вредное «казенное вино», что легче было сделать в многочисленных торговых заведениях, нежели разыскивать продавца самогонки и подвергать себя неприятностям со стороны милиции. Но для деревенского потребителя слишком соблазнительной была дешевизна самогонки, заготовительная цена которой была ниже цены казенного вина в 4 раза, а покупная цена на местном рынке – в 2, 5 раза. В итоге в деревне самогоноварение и при водочной монополии не только не уменьшилось, но даже возросло, особенно после временного увеличения цены на водку до 1 руб. 50 коп. «У нас самогон все село пьет… Как же! Через каждый двор – свой завод. Нам Госспирта не надо, мы сами себе – Госспирт! У нас только покойник не пьет», – простодушно рассказывал деревенский парень корреспонденту молодежного журнала.

Безуспешная конкуренция казенной водки с самогонкой побудила правительство коренным образом изменить свою политику в этом деле: с 1 января 1927 года оно вовсе отказалось от преследования самогонщиков, обеспечивавших свои «домашние надобности», и переключило милицию на борьбу с явно промышленной самогонкой. В новый УК РСФСР 1927 года было внесено дополнение: «Ст. 102. Изготовление и хранение самогона для сбыта, а равно торговля им в виде промысла – лишение свободы или принудительные работы на срок до 1 года с конфискацией всего или части имущества. Те же действия, но совершенные, хотя бы и в виде промысла, но вследствие нужды, безработицы или по малосознательности, с целью удовлетворения минимальных потребностей своих или своей семьи – принудительные работы до 3 месяцев».

Проведенная ЦСУ РСФСР акция по оценке потребления водки и самогона в стране через специальные анкеты, заполняемые на местах 50 тысячами добровольцев-«статкоров», выявила «веселенькую» картину: к 1927 году количество пьющих хозяйств в деревне достигло 84 %, при том, что в переводе потребления спиртных напитков на 1 душу приходилось 9, 3 литра (0, 76 ведра). Причем из этих 9,3 литра 7, 5 литра составляло потребление именно самогонки.

К присланным статистическим данным «статкоры» добавляли и свои личные наблюдения и оценки. Из них, в числе прочего, можно увидеть, что в деревне местами еще сохранился, несмотря на все революционные бури, традиционный крестьянский уклад, где праздники и гуляния подчинялись древним традициям. Вот, например, сообщения из Вологодской губернии:

«Наше селение относится к малопьющим спиртные напитки, и объясняется это тем, что в нем нет казенной продажи водки; ближайший магазин с водкой находится в 9 верстах, и бегать за 9 верст за бутылкой водки охотников мало, покупать же у шинкарей по 1 руб. 60 коп. – 1 руб. 80 коп. под силу очень немногим. Поэтому население пьет только по торжественным случаям – в Рождество, на масляной, в Пасху, в храмовой праздник – Покров и на свадьбах; остальное время население вполне трезво. Все свадьбы справляются обязательно по обычаю – с вином».

«В нашем селении (Дымовское, 24 двора) больше всего хлеба тратится на пивоварение, на справление праздников. Мною было подсчитано, сколько израсходовано на пиво, оказалось 120 пуд. ржи по 1 руб. 50 коп. – всего 180 руб., да хмелю 80 кило по 2 руб. 50 коп. на 200 руб., да чаю с сахаром в праздник уйдет на 30 руб., так что каждый храмовой праздник обходится нам в 410 руб., а их в году 2 храмовых, да Пасха, да Рождество, да масляница, вот что стоят нам праздники».

Зато в других местах традиционный деревенский уклад жизни быстро разрушался:

«Пьянство в нашей местности увеличилось; увеличение произошло за счет пьянства молодежи от 15 до 20 лет. Молодежь пьет потому, что нет никакого культурно-просветительного развлечения – красного уголка, избы-читальни, клуба, а самогонное есть» (Иваново-Вознесенская губерния).

«В нашем селе Порецком самогон не гонят, а привозят из соседних деревень, платят 40–50 коп. за бутылку. Пьянство распространяется. Я знаю многих, которые прежде вина в рот не брали, а теперь пьют и пьют; молодежь раньше стеснялась пьянствовать, а теперь считают, кто не пьет – баба или плохой человек» (Чувашская автономная область).

«До войны женщины и малолетки не пили совершенно, а теперь и женщины пьют при всяком случае – на праздниках, свадьбах, на базаре, в городе… Пьющие женщины – все замужние, девицы не пьют»[576].

Улицы больших городов через 10 лет после революции стали напоминать о «старорежимном» быте: «Недалеко, в темноте, ярко горит пивная. Окна и двери открыты настежь… Около дверей толпятся рабочие. Уже пропившиеся просят денег у товарищей и клянутся, что завтра же отдадут. Некоторые падают, другие тут же за дверью, прислонясь к стене, громко, на всю улицу вякают. В пивной не пройти и не продохнуть…»[577].

Столичная пивная поприличней, где можно было и газету почитать, и послушать куплеты на злободневную тему, выглядела так: «У входа елочки в кадках, на стенах картины: «Утро в сосновом лесу» Шишкина, «Венера» Тициана, плакаты: «Если хочешь быть культурным, окурки и мусор бросай в урны», «Здесь матом просят не крыть» или «Неприличными словами просят граждан посетителей не выражаться». Были и другие плакаты, такие как: «Лицам в нетрезвом виде пиво не подается», «За разбитую посуду взыскивается с посетителя»»[578].

Тогдашние председатели Совнаркома и Совета труда и обороны Алексей Рыков и Лев Каменев вынуждены были признать: «Не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Введение крепкой водки ставит во весь рост вопрос об алкоголизме. Раньше на него не хотели обращать внимания. Теперь он встал как социальная проблема»[579]. Сам Сталин в 1927 году вынужден был оправдываться не только перед иностранной аудиторией. В ответ на критику в адрес водочной монополии он решительно заявлял (в письме некоему Шинкевичу): «…если нам ради победы пролетариата и крестьянства предстоит чуточку выпачкаться в грязи – мы пойдем и на это крайнее средство ради интересов нашего дела»[580].