Игорь Орлов – Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона» (страница 12)
В пристрастиях как горожанина, так и, в особенности, жителя сельской местности с водкой на равных (и то не всегда) мог конкурировать только традиционный российский напиток – самогон. У нас в стране под этим словом в разные времена подразумевалось различное содержание. До появления на Руси кабака самогоноварение было синонимом винокурения. Затем постепенно самогоноварение для продажи превращается в глазах государства в преступление; что же касается «самогона для себя», то его варили в деревнях повсеместно, и властями это практически не преследовалось.
К середине XIX века понятие «шинкарство» становится синонимом запретной, «из-под полы», торговли алкоголем, а «корчажничество» – синонимом запретного изготовления самогона. Во второй половине столетия эти явления стали широкомасштабными и типичными для всей страны. Например, в Сибири водка продавалась тайно на приисках и поблизости от них, а кордонные казаки были не в состоянии усмотреть за провозом вина по приисковым дорогам. Число спиртоносов в тайге увеличивалось, несмотря на все попытки пресечь тайный промысел. Были даже попытки ввести для рабочих специальные винные порции, обсуждался закон о том, чтобы не было питейных заведений ближе чем за 50 верст от прииска. Но искоренить торговлю и изготовление водки на приисках власти так и не смогли. Часто сами золотопромышленники корчажничали и занимались шинкарством на своих собственных приисках, порой получая больше прибыли от этого занятия, чем давала добыча золота на руднике. Только на рубеже XIX–XX веков, когда началась хорошо организованная государственная винная монополия, самогоноварение в Европейской части нашей державы почти исчезло. Однако в Сибири в связи с большим потоком переселенцев это явление не угасало.
Вряд ли можно понять алкогольную ситуацию в России без учета «пьяного календаря». Современники отмечали эту «самобытность» русского народа, который легко переходил из одной крайности в другую – из пьяного разгула к полному воздержанию. «Любопытная черта русского человека: он способен все дни Масленой объедаться вплоть до 12 часов ночи прощеного воскресенья, с тем, однако, чтобы с последним ударом маятника сказать «стоп» и сразу перейти на лук, квас и редьку»[78]. Особенно это характерно для деревни. Если не возникало внешнего повода для выпивки, крестьянин был спокоен и не испытывал тяжелого чувства от неудовлетворенного тяготения к алкоголю. Но уж если представился случай, то выпивали обязательно, «редко, но метко», иногда безобразно – до потери человеческого образа:
А исчезал повод – и мужик резко прекращал пить, входил в обычную колею своей трудовой жизни. Потребление спиртного находилось в значительной зависимости от церковного календаря. При этом влияние праздников в городах выражается заметнее, чем в деревнях. Городское население отмечало каждый значительный церковный праздник, тогда как деревенское – почти исключительно престольные. Конечно, если высший и средний классы горожан не были склонны ограничивать себя в течение даже Великого поста, то этого нельзя сказать о простонародье. Но, с другой стороны, уменьшение продаж касалось только крупной посуды, тогда как продажа спиртного в мелкой посуде трудно поддавалось воздействию какого-либо фактора вообще. Например, в Пензе периодами усиленной виноторговли являлись масленица, пасхальные праздники, время ярмарки и прочие «знаменательные» даты. Что касается колебаний дневного расхода вина, то он сильно увеличивался по базарным дням и в предпраздничные дни, так как в праздники лавки не торговали, а в прочие дни недели продажа вина шла очень равномерно. Хотя в праздники, когда казенки были закрыты, пьяных бывало даже больше, чем в будни: для того, кто хотел напиться, это не являлось помехой. Закрытые лавки представляли неудобство только для тех, кто потребление водки не ставил целью своего существования[80].
В деревне пьянствовали в основном в осенние праздники – в пору свадеб. Масленица на селе действительно была «широкой» – с широким размахом бесшабашной пьяной гульбы, так как к масленице приурочен целый ряд народных обычаев, которые необходимо соединялись с обильною выпивкой и пренебрегать которыми было нельзя. «Мы, русские, самобытны, и меры для нашего жизненного уклада должны быть самобытны, соответствуя бытовым условиям…»[81]. На Пасху же не принято гулять так, как гуляли на масленицу или на свадьбах. Для Пасхи никакого питейного ритуала не было положено: пили, главным образом, на разговление, каждый в своей семье, а обмен визитами, столь распространенный в городе, практиковался в деревне лишь в тесном кругу близких лиц.
Особенно широко справлялись многочисленные в сентябре престольные праздники. Начинались также приготовления к свадьбам – сватовство и связанные с ним «запои». Массу поводов для запоев создавало и обилие имущественных сделок. Помимо традиционного усиления базарного пьянства, появляется и новый повод для выпивки – на мельницах и дранках при помоле хлебов и обработке крупы. Зачастую сами мельники заманивали клиентов соблазном выпивки, обменивая часть привезенного зерна на спиртное. Молодежь начинала гулять на посиделках и в виду приближающегося срока набора рекрутов. По заведенному обычаю каждый рекрут с сентября и до поступления в солдаты «гулял» вместе с товарищами, то есть, другими словами, пьянствовал и хулиганил. Особенно усиливалось пьянство перед самым набором. В некоторых сельских обществах организовывались грандиозные попойки на общественные средства при отправке рекрутов в города. Да и принятые рекруты, возвращаясь в деревню недели на две перед поступлением в войска, завершали свои гулянки усиленным пьянством в течение отпущенного срока.
Но самым пьяным месяцем в году в земледельческих местностях России был октябрь, на который приходилось наибольшее число свадеб, сговоров, или «запоев», на предстоящие ноябрьские свадьбы. Свадебные торжества обычно сопровождались ужасным пьянством. Все моменты свадебного ритуала полагалось сопровождать угощением, центром которого являлась, конечно, водка. Начинали пить еще задолго до свадьбы: при сватовстве, при сговорах, которые получили название «запоев» или «пропоев», при смотринах и на девичниках. Но подлинно грандиозных размахов пьянство достигало в день свадьбы, когда каждый считал обязанностью не просто выпить, а напиться. «Самобытность» заставляла думать, что чем шире пьяный размах, тем почетнее свадьба и тем счастливее будут молодые. Если учесть все вино, которое выпивалось на крестьянской свадьбе среднего достатка, то получалось не менее 10 ведер. Но, кроме того, на свадьбу брали от 1 до 5 ведер пива, 1/4-1/2 ведра виноградного вина, к которому добавляли для «забористости» водку, а также варили брагу. В пьяном угаре обычно проходили и следующие два дня (а при богатой свадьбе все 4–5) после свадьбы. В это время выпивалось не только все приготовленное хозяевами вино, но и прикупленное самими гостями в складчину[82]. Затем наступал период похмелья, который для многих участников свадьбы продолжался не одни сутки.
Деревенская жизнь давала гораздо больше поводов к выпивке, не связанных с праздниками. Был широко распространен обычай устраивать так называемые «помочи», особенно в июле и августе, когда требовалась спешная уборка урожая, и в апреле, при пахоте и севе. На помочах пили все: и старый, и малый, и мужики, и бабы – а непьющий часто приводил к пиршеству кого-нибудь пьющего из своей семьи. Например, за сыном иногда тянулся и отец, не бывший на работе. Хозяин ставил на обед, после работы, вина столько, чтобы всех напоить допьяна: на каждого мужика в среднем от 1 до 2 бутылок вина. Понятно, что после такой порции на другой день требовалось опохмелиться. Выпивкой сопровождался и любой подряд на работу: «Хотя сумерки уже спустились, тем не менее на окраине села солдатики пели песни; в другом конце парни и девки водили хороводы. У кабаков стояли обозы, и здоровые возчики прямо чайными стаканами пили водку, закусывая кусками черного хлеба с солью, тут же стоял краснощекий красивый подрядчик, уговаривавший кучку рабочих помочь ему в работах, обещаясь выставить ведро водки»[83].
При таких масштабах и объемах пития грань между привычкой к употреблению водки и алкоголизмом становилась весьма условной. Очевидно, что вопрос – с точки зрения усиления народного пьянства – не в том, сколько денег тратилось на водку, а в том, сколько водки употреблялось. Если статистика не фиксировала увеличения среднего потребления на отдельную статистическую душу, то рост пьянства был очевидным. Та часть населения, которая становилась культурнее, начинала меньше пить, зато другая часть, наверстывая казенный акцизный недобор, пила за двоих. Понятно, что, имея под рукой бутылку, слабый на водку человек едва ли ограничится рюмкою, а будет тянуть до дна. Рабочий, привыкший, идя с обеда или на обед, выпить малый шкалик, отпив рюмку, бутыль сам допьет, или еще кому предложит разделить с ним своеобразный «обряд».