Игорь Орлов – Апофения. Часть 5. Кицунэ (страница 3)
Последние слова она произнесла шёпотом, пытаясь создать нужную атмосферу, и предложила:
— Давайте поиграем. Зажжём свечи. Сто — много, хватит пяти или шести. Сейчас уже темно, и мы сможем создать нужную обстановку. Хотите?
Видно было, что она хочет не просто ответить на вопрос Марины, а подарить историю под нужным соусом. Она много лет работала экскурсоводом и была прекрасным рассказчиком.
В саду пели цикады. Небо было усеяно звёздами. Тёплый воздух благоухал ароматами сада. Ночь была тёмной и тихой. Саке приятно согрело и расслабило гостей. Вечеринка требовала продолжения.
Иван достал бутылку ароматного ямайского рома под чай и щёлкнул пальцами:
— Давайте поиграем! Марина, тащи семисвечник! За каждую историю — рассказчику дополнительная порция рома! Кто первый? Думаю, у Виктории уже есть что сказать! Обещаю, не останусь в долгу!
Компания оживилась. Марина принесла минору и зажгла свечи. Электричество выключили — обстановка сложилась самая подходящая. Супруг Виктории начал предложенную им игру. Она перевела:
— В древности на горе Икома подвизался легендарный основатель сюгэндо — Эн-но Одзуну. Где-то совсем рядом в лесу жили два огромных демона-людоеда. Они похищали и пожирали людей, особенно детей.
Иван добавил немного рому в чашку рассказчика. Тот кивнул головой и продолжил:
— Эн-но Одзуну вознес молитвы будде. После поста и суровых медитаций в пещере мудрости ему явилось божественное знамение. Он применил могущественное заклинание, связав демонов невидимыми цепями.
На лицах слушателей не было признаков испуга. Они снисходительно улыбались. Ёсики-сан завершил историю:
— Демоны были поражены силой святого. Они отреклись от своей злой природы, остригли волосы и когти. Стали его преданными стражами. С тех пор их называют Дзэнки и Гоки — они защищают гору и учение Будды.
Слушатели похлопали в ладоши. Вика заметила, что её благородный супруг не хочет пугать гостеприимных хозяев. Она задула одну свечу, отпила немного ароматного чая с ромом из своей чашки и начала:
— Я расскажу про двух гостей одного дома. Ваш это дом или нет, я точно не знаю, но подозреваю, что слухи ходят именно про него!
Она подняла указательный палец, обвела слушателей взглядом и начала:
— В одном одиноко стоящем доме поселился мастер кёкушин карате. Однажды он сошёлся в поединке с неизвестным мастером, который приехал в этот дом, чтобы проверить, чьё карате настоящее. Жилец после этой схватки потерял зрение. У него был повреждён позвоночник, и он едва мог ходить.
Иван, услышав это, поперхнулся чаем и спросил:
— Это его кимоно я нашёл в спортзале?
Виктория подняла правую руку, как бы предлагая не терять терпение, и продолжила:
— Если выйти в сад в лунную ночь, можно увидеть стоящего в белом кимоно слепого, который прячется за деревьями, прислушиваясь к шагам. Он ждёт кого-то, и если почувствует, что его заметили, идёт и зовёт жестом за собой. Он хочет что-то показать. Ещё не нашлось смельчаков, которые решились увидеть это. В лесу, за калиткой может прятаться ёкай-одноглот, который по ночам подстерегает путников. Один из этих ёкаев мог и проглотить бойца.
— Это в нашем доме? — Марина задала этот вопрос равнодушным тоном, но было заметно, что её это беспокоит.
— Это совсем не страшные истории, — заявил Воронов. — Вот погодите, когда придёт моя очередь…
Вика кивнула головой и попросила разрешения дать ей продолжить. Она начала неторопливо глубоким приятным голосом:
Дом стоял на отшибе, у самого леса, где тени сосен падали на крышу. Район Хозан-дзи, древняя обитель аскетов, славится древними храмами и гулкой тишиной. Но этот особняк словно выпал из общего порядка вещей — его забыли, и он в одиночестве начал дышать сквозняками и стонать половицами по ночам.
Алексей Иванович арендовал его за бесценок, потому что прежний арендатор, некий Ямаока-сан, исчез при загадочных обстоятельствах, оставив в подвале ржавые гантели, макивару и белое кимоно, висевшее на перекладине. Местные старушки, проходя мимо, останавливались, складывали руки в молитвенном жесте и шептали: «Он всё ещё там, в саду. Прислушивается».
Алексей сбежал из России от кредиторов. Этот жирный пингвин был ленив, одинок до звона в ушах и напуган. Страх и душевную пустоту он заливал ромом и коньяком. Заполнил буфет дорогим алкоголем, превратив старый дом в личный бар. Стены и потолок в его комнате пропахли алкогольным и табачным перегаром.
В подвале он оборудовал винный погреб. Он отгородился от остального мира, боясь высунуть нос. Медленно убивал себя, надеясь, что поток из выпивки унесёт его подальше из этой жизни в другой мир, где коньячные реки и нет никаких проблем. Его тело от пьянства и чревоугодия наливалось, как перезревшая тыква.
Первое время Алексей пил один. Это был ритуал: он наполнял свой бокал, садился напротив старого зеркала в гостиной и чокался со своим отражением в зеркале. Звон был чистым и пустым, как его будущее.
— За счастливый конец, Алёша! — говорил он сам себе, и отражение улыбалось, обнажая жёлтые зубы.
Но однажды ночью он в отражении увидел древнего старца в развевающихся одеждах — сухого, с седой бородой до пояса и пронзительным взглядом. Его лицо излучало спокойствие, решимость и печаль. От неожиданности Алексей поперхнулся вином.
— Кто ты? — прохрипел он.
— Я тот, кто основал этот храм на горе Икома, — тихо ответил старец голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Меня зовут Эн-но Одзуну. Я пришёл предостеречь. Если ты не перестанешь пить, тебя хватит удар. Твоя смерть будет ужасна. Тело раздуется и лопнет, как переспелый плод. Никто не придёт. Но есть выход.
Он протянул тонкую, почти прозрачную руку сквозь зеркальную гладь:
— Пожертвуй на храм. Молись. Постись. Начни стремиться к просветлению — хотя бы чуть-чуть, хотя бы на один шаг. И я помогу тебе. Я вижу в тебе не только животные инстинкты. Когда-то у тебя была чистая душа и благородные мечты.
Алексей уставился на старца. В груди что-то шевельнулось — может быть, совесть, может быть, животный страх. Но в тот же миг он представил, как будет стоять на коленях в холодном храме, пахнущем ладаном и воском, отказавшись от привычных пороков — и эта картина показалась ему невыносимее смерти.
Он вскочил, опрокинув стул, и заорал в зеркало, брызгая слюной:
— Пошёл вон, старик! Ты — глюк, ты — белая горячка! Я сам решу, как мне жить и как мне умирать! Не лезь в мою душу!
Он размахнулся и швырнул в зеркало пустой бокал. Стекло не разбилось, но старец исчез, растворился, оставив после себя лишь холодный сквозняк.
Алексей рухнул обратно в кресло, налил себе ещё, но рука дрожала. Толстяк боялся смотреть в зеркало — но взгляд тянуло туда, как в бездну. Он поднял глаза. В отражении увидел гостя.
Это был Ёкай — яркий, как праздничный фонарь, с широкой улыбкой, выкрашенной киноварью, и глазами-угольями, в которых плясали огоньки. Он был одет в пёстрое кимоно, расшитое золотыми драконами и летящими листьями, а в руке держал покрытую столетним слоем пыли бутылку сакэ.
— Лёха! — прогудел Ёкай голосом, похожим на звон колоколов. — Твой коньяк кончился. Я угощаю!
И он наполнил свой бокал из антикварной бутылки до краёв.
Алексей, у которого в голове уже гудел хмельный ураган, схватил бутылку коньяка, но она была пуста. Он бросил ее на пол. Осмотрелся по сторонам. Кругом пустые бутылки. Он не помнил, когда выпил их все.
Он поднял глаза.
Напротив уже на столе сидел Ёкай. Нет — не сидел. Он был бутылкой. Старой, покрытой паутиной трещин, в которых угадывались глаза, нос и широкая пьяная улыбка. Из горлышка тянулись тонкие руки с длинными пальцами, а из донышка — короткие волосатые ноги. На этикетке, пожелтевшей от времени, краснел один иероглиф: «Смерть». Алексей не умеет читать по-японски, поэтому он просто видит красный значок — и не знает, что он означает.
Бутылка шевельнулась, перевалилась с боку на бок, и из горлышка донёсся голос — хриплый, как шорох сухих листьев:
— Эй, хозяин! Что ты скис, как испорченное сусло? Выгнал старого зануду — и правильно сделал! Кто он такой, чтобы учить тебя жить? Он — святой, а ты — человек. У нас выпивка, а у него только молитвы. Пей, веселись, не думай о завтра. Завтра не наступит, если не пить сегодня!
Алексей смотрел на неё, и голова его гудела. Он протянул руку, взял бутылку. Она была тяжёлой — хотя из неё уже наполнили не один бокал. Стекло было тёплым, как живое тело. Он налил себе. Бутылка не пустела. Она была полна. Всегда полна. Он посмотрел на своё отражение в бутылке — оно улыбалось.
— Ты — мой человек! — гаркнул Алексей, чокаясь с отражением. — Давай ещё!
Они пили всю ночь. Бутылка шептала, посмеивалась, рассказывала непристойные истории про монахов и призраков, про любовниц и проигранные души. Алексей хохотал, глотал сакэ, и в какой-то момент увидел своё отражение в зеркале. Рот был перекошен. Глаза — пустые.
Бутылка наклонилась к уху Алексея, и из горлышка вылетел шёпот:
— Я знаю, чего ты хочешь. У тебя остался только один выход! Там, в подвале, есть перекладина. Рядом — верёвка. Сделай петлю. Встань на стул. Надень петлю. Немного постоишь — и я помогу тебе. Всё пройдёт. Все страхи и печаль. Ты веришь мне?