Игорь Орлов – Анкета, которую заполнила мама (страница 2)

Они помолчали. Принесли котлеты. Михаил подвинул к Ане соль, не спросив о её отношении к задержке жидкости в организме.

— Вы знали, что она переписывается? — спросила Аня.

— До вчерашнего вечера — нет. Вчера она прислала адрес и сказала, что хороших женщин нельзя заставлять ждать, пока я освобожусь. Я решил прийти и объяснить. А вы знали, что я люблю танцевать?

— Ещё нет.

— Хорошо. Не успели обнадёжиться.

Он ел медленно, с видимым удовольствием. За соседним столом отмечали повышение, и каждые несколько минут кто-нибудь произносил тост. Аня ждала обычного вопроса о том, почему такая девушка одна. Михаил вместо этого спросил, чем она испачкала палец.

Она рассказала про букву. Он уточнил, удалось ли избежать ресничек.

Когда принесли счёт, телефон Ани загорелся.

«Не говори сразу, что работаешь на заказ. Мужчины пугаются нестабильности».

Почти одновременно сообщение пришло Михаилу. Он прочитал, снял очки, которые надел, чтобы посмотреть сумму, и потёр переносицу.

— Что у вас? — спросила Аня.

— «Не заказывай котлету. Это не свидание в заводской столовой».

Аня начала смеяться раньше, чем успела положить телефон. Михаил продержался ещё несколько секунд.

Официант, вернувшийся с терминалом, посмотрел на пустые тарелки с профессиональной настороженностью.

— Всё хорошо?

— Очень, — сказала Аня. — У вас замечательные котлеты.

2

На улицу они вышли без ясного решения, как прощаются люди, которых фактически не существует.

— Вам куда? — спросил Михаил.

— В мастерскую. У меня там сохнет луна.

Он кивнул, словно это был вполне обычный ответ.

— Из чего?

— Фанера. Для витрины пекарни, детям на радость. Если оставить под открытым окном, утром она будет в голубях.

Мастерская находилась в бывшем кинотеатре «Орбита», в пятнадцати минутах ходьбы. Михаилу было по пути до остановки. По дороге они сверили ещё несколько фактов. Ане было тридцать четыре, как в анкете. Рост тоже совпадал. Всё остальное следовало проверять.

Выяснилось, что Михаил не переносит ночёвок в палатке, зато умеет печь пироги. У Ани не было ни одной комнатной фиалки. «Без вредных привычек» означало, что мама не сочла привычку работать до трёх ночи вредной, поскольку плохо представляла её последствия.

У входа в «Орбиту» Аня остановилась. Над дверью сохранился выцветший след от старого названия; буквы лежали теперь у неё на верстаке. Стеклянный козырёк давно заменили железным. В пустой кассе устроилась мастерская по заточке ножей, и под окошком висела надпись «СЕГОДНЯ ДО ВОСЬМИ».

— Приглашать вас посмотреть луну, наверное, странно, — сказала она.

— После томатов у меня высокий порог.

Внутри пахло древесной пылью и кофе. Бывшее фойе разделили перегородками. В одной комнате шили одежду, в другой чинили велосипеды. Аня занимала бывшую перемоточную — помещение, где когда-то готовили плёнку к показу. Ей нравились толстые стены и широкое окно, хотя зимой из него дуло.

Луна стояла возле батареи. Большая, бледно-жёлтая, с маленькой дверцей: заказчик хотел поселить на ней игрушечного зайца. На столе сохла табличка «ХЛЕБ», рядом лежали счета, кисти и очищенная от ржавчины буква «Р».

Михаил остановился у порога.

— Можно?

— Если заденете что-нибудь локтем, придётся стать частью заказа.

Он вошёл боком, заметил провод под ногами и переступил через него. Не стал сразу ничего трогать. Это Ане понравилось.

Из коридора появилась Катя, управляющая зданием, с рулеткой на шее.

— Ты очень вовремя. Скажи, нам двенадцать метров гирлянды хватит?

— На что?

— Чтобы выглядело, будто мы знали, что делаем.

Через две недели, в пятницу, Катя собиралась устроить во дворе вечер домашнего кино. Соседи приносили старые семейные записи; из них хотели собрать короткую программу. После ремонта в здании стало больше мастерских, а прохожие по-прежнему считали, что здесь только точат ножи. Кинопоказ должен был напомнить об «Орбите» и познакомить людей с теми, кто теперь в ней работает.

Аня делала афишу и восстанавливала название в счёт части аренды. Остальное Катя оплачивала из небольшого общего бюджета. Человек, обещавший привезти аппаратуру, накануне отказался: ему предложили корпоратив за другие деньги.

— Теперь ищу звук, — сказала Катя. — И человека, который поймёт, почему у проектора всё синее.

Михаил посмотрел в открытую дверь зала.

— Всё синее — это, возможно, он просто ничего не показывает.

— Вот уже полезная мысль.

Аня представила их. Катя сразу спросила о цене. Михаил уточнил длительность, количество зрителей и будет ли доступ в зал, если пойдёт дождь. Они обменялись номерами. Никакой особой скидки он не предложил, и Аня испытала неожиданное облегчение: ей не придётся расплачиваться симпатией за колонки.

Катя ушла измерять двор. Аня закрыла окно, Михаил помог отодвинуть луну. С обратной стороны фанера была некрашеной и местами исчерченной карандашом.

— Вот эту сторону маме надо было в анкету, — сказала Аня.

Он не ответил. Рассматривал старые буквы на столе.

— Вы их сами снимали?

— С рабочим. Каждая держалась на честном слове и одном злом болте.

— Красивые будут.

Она потянулась за телефоном, чтобы показать, как выглядело название раньше, но увидела три пропущенных от матери. На экране Михаила тоже что-то мигнуло.

— Нас ведь теперь не оставят в покое, — сказала Аня.

— Варе я уже написал, что больше никому не отвечаю от имени спортсмена.

— Моя спросит, когда второе свидание. Если скажу «никогда», заведёт мне альпиниста.

— Можно удалить анкету.

— Нужно. И поговорить.

— С этим сложнее.

Она села на край стола и отломила засохшую каплю краски от рукава.

— Давайте соберём их обеих. В субботу. Здесь. Мама увидит, что акварелью для души у меня занят весь пол. Ваша сестра узнает, что вы умеете сидеть без рюкзака. Каждый скажет о себе что-нибудь настоящее. Потом удаляем страницы. Всё.

Михаил задумался.

— Это будет разговор или показательные выступления?

— Разговор.

— Аня.

Она впервые услышала от него своё имя без вопросительной интонации.