Игорь Оборвалов – Космическая одисея 5 (страница 1)
Игорь Оборвалов
Космическая одисея 5
Танцующие в пустоте
ПРОЛОГ. КОСМОС НЕ ЛЮБИТ ТИШИНУ
Космос не любит тишину. Он терпит её, как старик терпит боль в суставах — с глухим раздражением и привычкой, выработанной годами. Но когда тишина затягивается, космос начинает шептать. Его шёпот похож на скрежет айсберга, трущегося о днище корабля, — в нём нет слов, но есть обещание. Обещание того, что рано или поздно что-то случится.
Капитан Добряк стоял у иллюминатора и смотрел на звёзды. Ему казалось, что каждая звезда — это чья-то невысказанная мысль, застывшая в вечности. Мысль, которая ждёт, когда её услышат. Мысль, которой всё равно, кто будет слушать — человек, кот или пустота.
— Ты выглядишь как статуя, — сказал Мохнатый, не открывая глаз. — Если ты не шелохнёшься в ближайшие пять минут, я приму тебя за предмет интерьера и начну точить об тебя когти.
— Я думаю, — ответил Добряк.
— Это опасно, — заметил кот. — От мыслей бывают морщины. А от морщин — плохое настроение. А от плохого настроения — неправильные решения. А от неправильных решений — мы все умираем в луже собственной крови. Поэтому не думай. Просто пей кофе.
— Кофе кончился вчера.
— Тогда просто стой. Стой и не думай. Это твой единственный талант, капитан. Не отвлекайся от него.
Добряк усмехнулся. Усмешка была кривой, как линия горизонта на планете с неправильной гравитацией. Но она была.
Прошло три месяца после событий на «Тишине». Три месяца спокойной жизни. Они возили грузы — медикаменты на колонии, стройматериалы на орбитальные верфи, однажды даже партию живых светлячков на планету, где ночь длилась полгода. Светлячки светились так ярко, что «Весёлая Устрица» казалась маленькой звездой, заблудившейся среди больших.
Веточка научилась готовить. Не из синтезированных продуктов, а готовить по-настоящему — из настоящих продуктов, которые Костыль выменивал на станциях на запасные детали. Её суп пах детством, которого у неё никогда не было. Добряк не спрашивал, откуда она знает этот запах. Некоторые вопросы лучше не задавать, потому что ответ на них может оказаться тяжелее, чем вся правда, которую ты уже знаешь.
Костыль наконец починил гравитационный стабилизатор. Теперь корабль не трясло при каждом входе в атмосферу. Но он оставил старый болт на видном месте — как напоминание о том, что даже самые правильные вещи когда-то были сломаны.
Мохнатый Мохнатый остался собой. Он спал, ел, требовал рыбу и иногда, когда думал, что никто не видит, смотрел в пустоту с таким выражением, будто видел там что-то, что людям видеть не положено. Добряк замечал это, но не спрашивал. Коты — они как космос. Их не понимаешь. Их просто принимаешь.
— Капитан, — голос Веточки прозвучал из навигационной рубки. — У нас проблема.
— Одна? — спросил Добряк, не оборачиваясь.
— Целая плеяда, — ответила она. — Мы получили сообщение. С планеты «Феникс».
— «Феникс» — это
— Это планета, которой не существует, — закончила Веточка. — По крайней мере, на картах. Её стёрли пятьдесят лет назад. Вместе со всеми, кто там жил.
— И что в сообщении?
— Одно слово, — Веточка помолчала. — «Помогите».
Добряк наконец повернулся. Фуражка сидела на его голове чуть криво — он никогда не умел её поправлять, и это было единственным напоминанием о том, что он не идеальный капитан, а просто человек, которому повезло с командой.
— «Феникс» не может существовать, — сказал он. — Его уничтожили. Взорвали. Стерли с лица вселенной.
— Вселенная большая, — заметил Мохнатый. — И у неё плохая память. Может быть, она просто забыла, что «Феникс» стёрли из неё.
— Вселенная не забывает, — ответил Добряк. — Но порой она игнорирует такие вещи.
Он подошёл к навигационной панели. Веточка развернула карту. Там, где по всем данным должна была быть пустота, мерцала маленькая зелёная точка. «Феникс». Как призрак, который не знает, что он умер.
— Сигнал повторяется каждые три минуты, — сказала Веточка. — Источник — поверхность планеты.
— Кто его посылает?
— Неизвестно. Сигнал зашифрован. Я могу его расшифровать, но это займёт время.
— Сколько?
— Шесть часов.
— У нас нет шести часов, — сказал Костыль, входя в рубку. Его лицо было бледным, как простыня, которую стирали сто раз. — У нас есть два. Топливо на исходе.
— Как на исходе? — Добряк повернулся к нему. — Мы же заправлялись на «Гамме-9»!
— «Гамма-9» продала нам топливо, которое разбавлено водой, — Костыль скривился, будто сам удивился, что произнёс эти слова. — Вода в топливе — это как слёзы в вине. Пьёшь — а удовольствия нет. Только горечь.
— Кто продал?
— Бармен. Тот самый, который работал на Мракса.
— Мракс мёртв, — сказал Добряк.
— Мракс мёртв, — согласился Костыль. — Но его друзья — нет. Они как тараканы. Убей одного — из щелей вылезут десять.
Добряк закрыл глаза. Внутри него что-то зашевелилось — то самое чувство, которое он научился распознавать как «предчувствие плохого конца». Оно было похоже на камешек в ботинке — маленький, но невыносимо раздражающий. Идти дальше можно, но каждый шаг — напоминание о том, что ты не в порядке.
— Летим на «Феникс», — сказал он.
— Но у нас нет топлива! — возразил Костыль.
— Долетим до «Феникса» на остатках, — ответил Добряк. — Там найдём топливо. Или не найдём. Но если планета подаёт сигнал бедствия, значит, там кто-то есть. А если кто-то есть — значит, есть и топливо.
— Это логика самоубийцы, — заметил Мохнатый.
— Это логика капитана, — поправил Добряк. — У них много общего.
Он сел в кресло. Кресло скрипнуло — не жалобно, а скорее понимающе, как старый друг, который знает, что вы оба влипли, но молчит, потому что молчание иногда полезнее любых слов.
«Весёлая Устрица» развернулась и полетела к «Фениксу».
За бортом гасли звёзды, как надежды, которые сбылись не так, как хотелось бы.
ГЛАВА 1. ПЛАНЕТА, КОТОРАЯ НЕ МОГЛА СУЩЕСТВОВАТЬ
«Феникс» оказался не планетой в привычном смысле. Это была рана. Огромная, зияющая рана в космосе, края которой всё ещё кровоточили расплавленной породой. Пятьдесят лет назад кто-то вонзил в эту землю нож — и нож до сих пор не вынули.
— Что здесь произошло? — прошептала Веточка.
— Геноцид, — ответил Мохнатый. — Чистый, безжалостный, как утренняя зубная паста, когда она заканчивается в самый неподходящий момент.
— Откуда ты знаешь?
— Я кот, — ответил Мохнатый. — Коты чуют смерть. Она пахнет как тухлая рыба, только хуже. А здесь этот запах повсюду. Он в воздухе, в воде, в камнях. Он даже в тишине — особенно в тишине.
Корабль начал снижение. Атмосфера «Феникса» была тонкой, как надежда умирающего. Дышать в ней можно было, но с трудом — каждый вдох напоминал о том, что воздух — это не данность, а подарок, который могут отнять в любую секунду.
Они сели на равнине, которая когда-то была городом. Теперь это было поле битого стекла и ржавого металла. Дома лежали на боку, как спящие великаны, которым приснился кошмар, и они решили больше никогда не просыпаться.
— Сигнал идёт оттуда, — Веточка указала на центр бывшего города. Там возвышалось здание. Единственное, которое уцелело. Оно стояло прямо, как солдат, который отказался падать, даже когда все вокруг уже упали.
— Идём, — сказал Добряк.
Он надел скафандр. Не потому, что атмосфера была смертельной — она была просто неприятной, как старый знакомый, который напоминает о том, кем ты был, а не о том, кем стал. А потому, что в местах, где произошло такое, лучше быть в доспехах. Даже если доспехи — это просто пластик и плохая вентиляция.
Они вышли. Мохнатый, как обычно, отказался от скафандра («Я кот. Моя шерсть — лучший скафандр во вселенной. В ней даже вакуум боится дышать»).
Тишина на «Фениксе» была другой, нежели на «Тишине». Там она была голодной, хищной, она охотилась на тебя, ждала, когда ты оступишься. Здесь она была скорбящей. Она оплакивала мёртвых. И её слёзы застывали в воздухе крошечными кристаллами льда, которые хрустели под ногами, как кости.
— Я не хочу здесь находиться, — сказал Костыль. — Это место чувствует себя могилой.
— Потому что это могила, — ответил Мохнатый. — Самая большая могила в этом секторе галактики. Здесь похоронены не тела — здесь похоронены надежды.
Они вошли в уцелевшее здание. Внутри было темно. Темнота была плотной, как смола, и липкой, как чужие тайны. Добряк включил фонарик на шлеме. Луч света выхватил из темноты лестницу. Она уходила вниз. Глубоко вниз. Так глубоко, что казалось, будто она ведёт в самое сердце планеты — туда, где вместо ядра пустота.