Игорь Оборвалов – Фанберин и Крымский Инферно (страница 1)
Игорь Оборвалов
Фанберин и Крымский Инферно
Книга 7: Фанберин и Крымский инферно
Часть первая. Южный берег
Глава 1
Март 1894 года выдался в Москве на редкость нервным. Не в смысле погоды — погода была обычной: снег, грязь, первые проталины, — а в смысле атмосферы в кабинете генерал-губернатора. Фанберина вызывали к начальству трижды за неделю, что было дурным знаком. Обычно его вспоминали только когда случалось что-то из ряда вон выходящее. Но на этот раз, как выяснилось, дело было не в происшествии, а в нём самом.
Фёдор Иванович Фанберин сидел в своём кабинете на Пречистенке, пил утренний чай и перечитывал приказ. Бумага была подписана лично министром внутренних дел, и содержание её не оставляло места для манёвров:
Фанберин дочитал до слова «порт» и отложил бумагу.
— Оптимизация штатной структуры, — сказал он вслух. — Красивое выражение для того, чтобы убрать меня с глаз долой.
Анна Львовна, которая лепила бюст Толстого в соседней комнате, услышала и вошла в кабинет, вытирая руки о фартук.
— Что случилось, Федя? Ты какой-то зелёный.
— Назначение, — ответил Фанберин. — В Севастополь.
— В Крым? — Анна Львовна подошла, взяла приказ, прочитала. — Комендант порта? Ты же сыщик, а не портовый чиновник.
— Вот именно, — сказал Фанберин. — Это ссылка. Тихая, почётная, но ссылка. Кому-то наверху надоело, что я раскапываю дела, которые лучше не раскапывать.
— Думаешь, это из-за Штауба?
— Штауб мёртв, — ответил Фанберин. — Но его тень длинная. Кое-кто из его бывших покровителей до сих пор при должности. Видимо, они решили, что я слишком много знаю и слишком близко к ним подобрался.
— Что ты будешь делать?
— Поеду, — сказал Фанберин. — Откажись я — уволят совсем. А с увольнением я потеряю право на ведение расследований. Без мундира я никто в глазах полиции.
— Ты всегда был никем в глазах полиции, — усмехнулась Анна Львовна. — И это не мешало тебе раскрывать дела.
— Мешало. Но я пробивал лбом стены. В Крыму стены будут толще.
Он закурил папиросу — старые, добрые «Жуков», которые кончались. Пришлось выписывать из Петербурга по почте. На окнах — вазы с подснежниками — Анна Львовна любила раннюю весну. Кот Бальмонт сидел на подоконнике и смотрел на ворону за стеклом с выражением профессионального интереса.
— Такаси поедет с нами? — спросила Анна Львовна.
— Если захочет. Он не слуга, он друг. Но я думаю, что да. Такаси не любит Москву. Говорит, слишком много церквей.
— А в Крыму много мечетей, — сказала Анна Львовна. — Ему понравится.
— Ему понравится море, — ответил Фанберин. — Он никогда не видел моря.
Он затушил папиросу, подошёл к окну. Москва шумела внизу — экипажи, голоса, звон колоколов. Город, в котором он прожил двенадцать лет. Город, который стал ему домом после всех этих лет скитаний по Европе.
— Жаль уезжать, — сказал он.
— Значит, вернёмся, — ответила Анна Львовна. — Крым — это не Сибирь. Там есть телеграф, почта, поезда.
— Там есть черноморские течения, — сказал Фанберин. — И турецкие контрабандисты. И старые тайны, о которых никто не говорит.
— Откуда ты знаешь?
— Сыщик знает всё, — ответил Фанберин. — Или должен знать.
Такаси согласился ехать без разговоров. Он вообще был человеком немногословным — больше говорил мечом, чем языком. За годы, прошедшие после гибели брата Масы, Такаси стал тенью Фанберина — верной, бесшумной, смертоносной. Но внутри этой тени жила своя жизнь: Такаси переписывался с родственниками в Японии, изучал русскую литературу (особенно любил Гоголя, которого не понимал, но чувствовал), и по вечерам играл на сямисэне — японской трёхструнной гитаре, которая звучала тоскливо и красиво.
— Господин, — сказал Такаси, когда Фанберин объявил о переезде. — В Крыму есть горы?
— Есть. Крымские.
— Хорошо. Я буду ходить в горы. В Москве всё плоско.
— Ты не будешь ходить в горы, — ответил Фанберин. — Ты будешь помогать мне расследовать дела. Если они там будут.
— Они будут, — сказал Такаси. — С вами они всегда есть.
Фанберин усмехнулся.
— Ты прав, — сказал он. — Словно проклятие какое-то.
— Не проклятие, — возразил Такаси. — Судьба. Вы рождены ловить преступников. Как другие рождены писать стихи или воевать.
— А ты?
— А я рождён защищать вас, — ответил Такаси и поклонился.
Глава 2
Поезд Москва — Севастополь отходил 20 марта 1894 года. Фанберин, Анна Львовна и Такаси ехали в отдельном купе первого класса — Анна Львовна настояла на том, чтобы путешествовать с комфортом («Мы не беженцы, Федя»). С ними был и кот Бальмонт, который ехал в специальной корзине и выражал недовольство на каждой станции.
— Обратите внимание, — сказал Фанберин, когда поезд тронулся. — В нашем вагоне едет странная публика.
— Кто именно? — спросила Анна Львовна, располагаясь на полке с книгой.
— В купе напротив — трое военных. Инженерные войска, судя по форме. В купе через одно — дама с дочерью, по виду немки. В конце вагона — одинокий господин в штатском, который всё время смотрит в окно и не разговаривает с соседями.
— Ты всех пассажиров пересчитал? — удивилась Анна Львовна.
— Это моя работа, — ответил Фанберин. — Смотреть и замечать. Один из этих людей — не тот, за кого себя выдаёт.
— Который?
— Не знаю пока. Но узнаю.
Такаси, сидевший у окна с мечом на коленях, молча кивнул. Он тоже замечал. Всегда.
К вечеру первого дня случилось первое происшествие. Проводник принёс чай, и когда Фанберин протянул руку за стаканом, заметил на подносе маленькую металлическую деталь — шестерёнку. Такую же, как он находил в Лондоне и Эдинбурге.
— Откуда это? — спросил он.
— Не знаю, ваше высокоблагородие, — ответил проводник, испуганно глядя на шестерёнку. — На кухне нашёл. На полу.
— На кухне кто был?
— Повар, я, буфетчица.
— Буфетчица — новая?
— Да, на этой неделе наняли. Из Симферополя.
— Как её зовут?
— Марфа Ильинична.
— Высокая, худая, с чёрными глазами?
— Так точно.
Фанберин повернулся к Такаси.
— Проверьте, — сказал он.