Игорь Николаев – Высокое Искусство (страница 18)

Снова пошел снег, но как-то лениво, словно через силу. В неподвижном воздухе снежинки опускались, крутясь как невесомые парашютики. От каменных фундаментов веяло хладом, словно от могильных плит, ранний зимний морозец пробирался через поношенную одежду Елены. Рука по-прежнему болела, но скорее дежурно, более-менее терпимо. За месяц перелом относительно зажил, достаточно, чтобы увечная могла обходиться без повязки. Однако, судя по всему, до конца жизни Елене светила участь левши. Подвижность и координация ведущей руки так и не восстановилась.

Пронзительный свист ударил по ушам, запищала сигнальная дудка, разгоняя прохожих, сообщая, что время посторониться, дабы не оказаться под копытами владетельных господ. Разодетый лакей-сигнальщик торопился верхом на жилистой лошадке вроде пони, смешно раздувая щеки. За ним, на куда более солидном коне, скакал уже настоящий сержант, весь в кольчуге и коже с заклепками. Он высоко поднимал штандарт, но герб Елене был незнаком, вроде бы свинья из которой росло дерево. Зловещая картинка, однако.

Еще дальше гарцевала кавалькада человек в десять – охрана, сверкающая полированной сталью напоказ. Судя по гербам - не наемники, а ловаги с запада, что-то среднее между рыцарем и военнообязанной шляхтой. Вассалы, служащие сеньору за земли, но чаще ради хлебного содержания, которое ловаг продавал уже по своему усмотрению. Все при мечах и кирасах, у каждого на левой руке стальная перчатка с отдельными чешуйчатыми пальцами вместо традиционной «варежки», а также с увеличенной крагой, на которую можно было принимать удары вместо щита. Это лучше коней и оружия выдавало состоятельных воинов при щедром господине – качественная защита кистей и рук стоила умопомрачительно дорого, поскольку такое совмещение прочности с подвижностью являлось ультра-хайтеком доспешного дела и металлургии континента. Шлемы с открытыми забралами были снабжены кольчужными бармицами, а поверх, в свою очередь, драпировались накидками из плотной ткани, расшитой гербовыми цветами. Из-за этого головы бойцов казались несоразмерно широкими, вровень с корпусом, а силуэт в целом обретал «медвежьи» пропорции. В Мильвессе обычно предпочитали таскать «голую башку», то есть шлемы без лишнего декора.

Елена спохватилась и шагнула в сторону, пропуская всадников, чтобы не быть сметенной и затоптанной. По уму, следовало загодя снять шляпу и обозначить поклон, так что девушка укорила себя за забывчивость. Этим чотким и дерзким парням, похоже, нет дела до прохожих, а кто-нибудь другой вполне мог бы остановиться и устроить демонстративное наказание беспочтительного быдла презренного сословия. Надо быть внимательнее.

Свита сопровождала одного единственного человека. Он казался очень маленьким на приземистом и мощном дестрие – Елена уже научилась с одного взгляда определять боевых коней. Всадник определенно кидал понты в стиле «а я могу себе позволить!». Дестрие при всей мощи были очень капризными, чувствительными в повседневном содержании. Скотина, полностью лишенная инстинкта самосохранения, способная часами нести бронированного всадника и собственные доспехи, могла охрометь, сбив копыто, или просто сдохнуть, простудившись от сквозняка. Так что использовать их как обычных ездовых животных было не принято, а если такое и случалось, то справедливо воспринималось как демонстративный манифест «дурного бабла-то навалом!».

Когда всадник поравнялся с путницей, их взгляды случайно встретились, и … нет, не всадник. Всадница, которая лишь казалась маленькой на могучем звере. Молодая женщина примерно одних лет с Еленой или чуть старше. Тоже коротко стриженая брюнетка, притом угольно-черная, с хитрой заколкой в непокрытых волосах – для соблюдения приличий. Девушка одевалась по-мужски, как и сама Елена, только не в пример лучше и дороже. Носила узкие штаны и длинную стеганую куртку, накинутую как плащ поверх кафтанчика, все очень щегольское, с меховой оторочкой и серебряно-золотым шитьем. Золотая гербовая цепь висела напоказ, не свободно, а закрепленная по-рыцарски, то есть в специальных петельках на спине и груди. Левое плечо закрывал наплечник в виде миниатюрного щита из полированной до зеркального блеска стали с гравировкой.

Елена вздрогнула, ей на мгновение показалось, что с высокого седла, похожего на табуретку, смотрит Шена. Видение было острым, невероятно живым… и ошибочным. Нет. Все-таки показалось. Сыграла свою роль общая темноволосость и лихой вид боевитой всадницы. Молодая женщина была совсем не похожа на Шену, лицо ее отличалось мраморной бледностью урожденной аристократки, не знающей, что такое прямые лучи солнца. В каждом жесте, каждом взгляде отчетливо читалось превосходство, которому нельзя научиться, а можно лишь впитать годами жизни в ощущении своей исключительности.

Скользнув по Елене мимолетным, полным безразличия взглядом, аристократическая брюнетка поскакала дальше неспешной рысью. Прижавшиеся к стенам домов горожане оглядывались и продолжали путь, убедившись, что копыта больше не угрожают. Елена скрипнула зубами. Чувствовать себя рядовым мещанином было унизительно и грустно. Строго говоря, сейчас ее положение было даже хуже – одна, без семьи, цеха или хотя бы сообщества.

Но возможно что-то переменится… Сегодня, например. Девушка ускорила шаги, стараясь не отставать от карлицы. Та, несмотря на рост, перебирала ногами удивительно шустро, мягкие подошвы недешевых кожаных сапожек приминали свежевыпавший снег, чуть похрустывая.

* * *

Говаривали, что давным-давно жил некий боном из приматоров, то есть соль всех солей земли. Был он столь богат, что нельзя представить ничего на земле, под водой и в небесах, чего не смог бы купить этот лучший из людей. Был он столь знатен, что ни один летописец не брался перечислить за один прием всех предков обоих полов – иссякал самый крепкий голос. Был он столь могущественен, что прикажи солнцу не всходить, передав черед луне – и светила с готовностью исполнили бы указание.

Однако был на свете некто более могущественный – сам император. И вышло так, что повелитель всего мира от берега до берега, от вершин Серединных Гор до глубочайших подземелий - прогневался и решил наказать приматора. Аристократу предписали накинуть узду на высокомерную гордость, а в знак смирения уничтожить свой лучший дворец, жемчужину второго [1] по красоте города Ойкумены. Отказаться напрямую – значило бросить вызов повелителю пред всей Империей, а этого не мог себе позволить даже лучший из людей. И боном поступил хитрее, он воспользовался оговорками закона, которые, согласно овеянным столетиями канонам, дословно предписывали «поместить строение ниже уровня земли». И опустил, похоронив дворец под огромным холмом, что насыпали тысячи тысяч землекопов. Роскошный комплекс зданий превратился в не менее роскошную пещеру, где продолжилась прежняя жизнь, только теперь – без солнечного света, под ровным светом волшебных светильников.

Прошли века, семья бонома пресеклась. Дворец, ставший «ниже уровня земли», естественным образом погружался все глубже под собственным весом. Отдельные постройки приходили в упадок, гибли под обвалами, их снова откапывали, соединяли ходами. Чудо древней архитектуры пришло в упадок и превратилось в сложный подземный лабиринт. Наконец, незадолго до Катаклизма, его приспособили под тюрьму, из которой за все время существования не удалось сбежать никому, потому что не в людских силах проложить дорогу к свету через половину перестрела [2] каменистой земли. А когда отодвинулись в прошлое ужасы крушения старого мира, «дворец под холмом» снова начал использоваться по назначению.

Даже сейчас остатки былой роскоши приоткрывались внимательному глазу. Качество кладки, мраморные ступени, штукатурка, местами сопротивляющаяся даже вечной подземной сырости. Стаканы для факелов и крюки магических ламп были выполнены из темно-зеленого гранита с утонченной резьбой, которую не могли повторить современные инструменты из наитвердейшей стали. Кое-где полированный камень еще хранил следы изысканной росписи, из-под наслоений грязи как будто проступали тени минувшего, печально взирающие на потомков.

В другое время Елена, скорее всего, отметила бы, что живопись Старой Империи поднялась до уровня Земного Ренессанса (как минимум), но сейчас девушке было несколько не до того. Во-первых, у нее снова разболелся едва-едва сросшийся перелом. Болел тупо, надсадно, как заноза, что запустила иголки под кожей, в отростки нервов, вроде бы и не смертельно, а не забыть, не отвлечься. Во-вторых, она смотрела на распростертое под факелами худое тело и боролась с явственным чувством дежа-вю. Как будто Елена снова оказалась на складе Матрисы, где предстоит провести ампутацию больной стопы. Только вместо гангренозной язвы сейчас перед аптекарской ученицей оказался серьезный ожог. Пахло жареным мясом, немного тухлятиной и разогретым железом.

Арестант был в сознании, однако на болезненно исхудавшем лице жили только глаза – огромные, навыкате, переполненные застарелым ужасом, который сам по себе стал привычкой. Бедняга сжался, обхватив себя руками, которые больше походили на веточки с тонкими волоконцами истощенных мышц под кожей серо-землистого цвета. Тяжелые кандалы оставили на запястьях и щиколотках черные полосы мозолей и незаживающих язв, несмотря на тщательную обмотку тряпицами.