Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 43)

Пока совершались все эти незаметные действия, Раньян достал на свет божий аккуратно сложенный конверт из дорогой кремовой бумаги с восковой печатью. Поднял его выше, почти над головой и показал всем собравшимся. Затем протянул в сторону Шапюйи-старшего со словами:

— Прошу принять это на хранение.

Юрист кивнул слуге, который взял конверт и положил на поднос, рядом с завещанием Ильдефингена. Открыто, чтобы каждый видел — тут все без обмана и подмены.

— Последняя воля? — осведомился Шапюйи.

— Можно и так сказать, — впервые за весь день Раньян тоже улыбнулся. Без торжества, ожиданий и восторга, просто как человек, избавившийся от некоей тяжкой обязанности, свободный перед самим собой.

— Можно сказать и так… — повторил он и громко сообщил, обратившись сразу ко всем. — Призываю вас в свидетели. Если этот человек убьет меня, надлежит без проволочек отдать ему письмо. Далее он волен поступать с даром, как пожелает.

Раньян помолчал немного, будто дав собранию время осмыслить услышанное, и спросил, опять же у всех разом:

— Есть ли какие-нибудь возражения против сего?

Шапюйи мимолетно свел брови, хмурясь, явно перебирая в памяти нормы права и соответствующие прецеденты. Ответил за все градоправление:

— Таковых возражений не имеется. Просьба о совершении простого действа, высказанная во всеуслышание при достойных свидетелях, может считаться за последнюю волю. Еще будут пожелания? Все-таки рекомендую составить завещание.

Юрист прищурился, глядя на солнце, что приближалось к зениту.

— Потратим не более часа, — пообещал Шапюйи. — Думаю, любезный оппонент не откажет в этой малости.

Порфирус благосклонно кивнул, показывая, что какой-то смешной час его не беспокоит. Но Раньян покачал головой с одним лишь коротким «Нет». Он взял саблю в левую ладонь, за самый конец рукояти, демонстративно положил ее на плечо. Теперь увечный боец в принципе не мог нанести по-настоящему стремительный удар. Показав, что не намерен предательски атаковать, Раньян подошел вплотную к сопернику, опять же медленно, передвигая ноги поочередно. Заскрипела кожа на перчатках Порфируса, тот сжал оружие, однако не стал отступать.

Сектант нахмурился и после короткой паузы тоже опустил бритву, отвел в сторону. Зрители недоуменно переглядывались, Елена все так же поглядывала на солнце, щурясь и что-то прикидывая.

Поединщики обменялись несколькими фразами. После Раньян заговорил, довольно долго, очень тихо, глядя прямо в глаза блондина. И отступил. Обозначил поклон, махнул саблей, выполнив салют, встал в стойку, заложив за спину «пустую» руку. И вновь это много сказало понимающим людям, то есть Хель и Колине. Правая рука слушалась хозяина так плохо и так болела, что бретер не рискнул использовать ее для захватов и прочих уловок.

Никто не понял, что сказал Раньян, однако все увидели, как эти слова возымели удивительное следствие. Противники будто поменялись ролями — в духовном смысле. Теперь бретер казался спокойным, умиротворенным, будто и не ставил на кон собственную жизнь в бескомпромиссном поединке, лишенном ограничений. А сектант утратил форс и удаль, он двигался с едва заметной толикой осторожности — неуверенной и непривычной.

Главный советник оглянулся, не понимая, что делать, и Елена пришла ему на помощь, инициативно скомандовав:

— Начинайте.

Раньян вынес оружную руку вперед и в сторону, сделал плавный шаг, одновременно чуть приседая и разворачиваясь на месте. Выглядело это как танцевальное движение, причем не веселья ради, а скорее как часть некоего ритуала. Элемент языческой пляски. Бретер вынес далеко вперед левую, опорную ногу, что покойный Чертежник назвал бы ошибкой. Порфирус наоборот, «подобрал» ноги «под себя», внимательно приглядываясь к противнику. Опустил клинок ниже, взяв рукоять предельно широким хватом, у самых концов, чтобы увеличить рычаг.

Раньян резким движением выбросил вперед саблю, но без шага и вложения силы тела, словно толкнул воздух, не желая атаковать всерьез. Это и стало настоящим сигналом к поединку.

Елена уставилась на Витору, женщины будто сцепились взглядами, служанка еще сильнее прижалась к полкам и едва заметно кивнула.

Ильдефинген бросился вперед, оскалившись, словно демон. Удивительное дело — красивое, точеное лицо изящного блондина было искажено гримасой… чуть ли не страха. Сектант нападал, да, однако, нападал как загнанная в угол крыса, бросающаяся к горлу лисички-мышелова с обреченной ненавистью. Раньян отступил, но, как сказал бы Чертежник, «на пол-такта», не столько уходя от бритвы, сколько выиграв чуть-чуть пространства и времени для ответного действия. Его сабля устремилась прямо в шею Порфируса, и тот, не прекращая движения вперед, присел, будто намереваясь самостоятельно надеться лбом на острие сабли. Все (ну, почти все) дружно ахнули, ожидая, что сейчас поединок и закончится. Лишь Витора не глядела на бойцов, буквально примерзнув глазами к госпоже. Елена стиснула челюсти с такой силой, что зубы скрипнули, желваки проступили под кожей твердыми камнями.

В действительности блондин, за счет сложения силы рук и движения корпуса, всего лишь облегчил себе парирование и, отбившись, рубанул вторично, едва не убив Раньяна. Шаг, еще… Столкновение клинков и звездочки крошечных искр, что светились, затмевая даже солнечные лучи. Порфирус, шипя сквозь стиснутые зубы, как настоящая гадюка, напирал, вращая тяжелым клинком с легкостью атлета, что показывает хитрые фокусы тростниковой палочкой. Раньян вновь оперся на левую ногу, будто якорь бросил, больше не собираясь отступать и на полстопы. Стало ясно, что счет боя пошел на мгновения и сейчас кто-то из поединщиков ляжет под убийственным ударом.

Елена моргнула, быстро и сильно. Тут же раздался посторонний звук, прозвучавший в зале подобно грому — Витора, неловкая, испуганная разворачивающимся смертоубийством, толкнула полку сильнее, чем следовало бы, и уронила кувшин. Расписной сосуд упал на деревянный пол и раскололся, будто каменное ядро, выпущенное из баллисты. Во всяком случае, всем показалось, что это именно так.

А когда взгляды свидетелей вернулись к дуэлянтам, сабля Раньяна уже колола блондина прямо в солнечное сплетение.

Как это произошло, никто не понял, но все же что-то случилось за мгновение, пока свидетели отвлеклись, и бойцы оставались один на один, без пригляда. Раньян отвел меч сектанта в сторону и качнулся вперед в глубоком, почти самоубийственном выпаде. Порфирус отшатнулся, еще чуть-чуть и он лишь отделался бы несерьезное раной, считай, царапиной. Но Чума знал много интересных вещей, в том числе и как «освежить» выпад, добавив еще целую ладонь к предельной дальности, куда может достать острие. Знала это и Елена, однако, лишь в теории. Наставники показывали ей этот фокус, больше для общего развития, не требуя заучивать прием. Поэтому женщина с чувством едва ли не благоговения перед настоящим чудом Высокого Искусства поняла, что Раньян, пользуясь великолепной растяжкой, на пиковой точке выпада присел еще ниже, едва ли не сев в продольный шпагат. Это было действие, которое можно совершить лишь единожды, потому что в случае провала бретер, даже будь он силен и быстр как ранее, никак не успел бы защититься от контратаки. Но у Раньяна все получилось, и сабля вошла точно под грудину Порфируса на длину той самой ладони с вытянутыми пальцами.

Если бы сектант был так же как бретер нацелен победить (то есть забрать жизнь противника) без оглядки на цену, бой закончился бы взаимным убийством. Удар на укол, и оба поединщика были не в силах защититься. Но Чума жил Высоким Искусством и провел многие годы в твердом осознании того, что бретеры не умирают на мягкой кровати от почтенной старости. Он знал цену, которую рано или поздно платят все служители Àrd-Ealain и был готов к ней. А Порфирус хотел наслаждаться убийством, чувством великолепного превосходства над лучшим. И был уверен, что счет, который Госпожа Смерть может выставить истинному воину в любой момент — не для баловня судьбы.

Тяжело раненый сектант испугался, растерялся и упустил драгоценное мгновение, отмахиваясь клинком и отказываясь верить, что судьба уже определена. Раньян выпрямился, с легкостью отбил два удара противника и широким взмахом рассек горло Порфируса. Этот прием Елене тоже был знаком, так же она убила Баттести на арене Пайта. Только саблей резануть получилось еще лучше, чем узким прямым клинком.

— Я знаю, это грех, — Раньян отступил, заученно прикрываясь саблей от возможной контратаки. Он прекрасно знал, в том числе и на личном опыте, что даже истекающий кровью оппонент, которому всей жизни осталось на считанные удары сердца, по-прежнему смертельно опасен. Как учили опытные фехтмейстеры, до трети поединков один на один заканчивались взаимным увечьем или убийством. Порфирус вполне мог, поняв, что уже мертв, и в свою очередь пойти в безоглядную атаку, желая прихватить за собой ненавистного врага. Но этого не случилось.

— Грех, — повторил Раньян, обходя по дуге Ильдефингена. Тот хрипел, свистел рассеченной трахеей, крутился волчком, беспорядочно взмахивая клинком. Кровь хлестала во все стороны, будто выбрасываемая корабельной помпой.

— Но я все же радуюсь над твоим телом, — негромко сказал бретер, встав так, чтобы в случае чего остановить умирающего, не дать ему в агонии задеть кого-то из свидетелей дуэли. Старейшина цеха старьевщиков упал на колени, шумно извергнув завтрак до последней капли. К нему присоединились еще двое зрителей. Шапюйи побледнел как смерть, но сдержался. Никто не смотрел на Витору и, наверное, к лучшему. Девушка со шваброй глядела на зарубленного блондина, а на лице служанки расцветала улыбка, и ее сложно было назвать человеческой. Это был поистине жуткий оскал настоящей ведьмы, в котором читался неподдельный восторг и… пожалуй какое-то обещание. Но кому и чего именно — осталось загадкой.