Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 107)

— Вот именно этого я ждала, — Хель качнула головой. — Страх за страх. Ужас за ужас. И смерть за смерть. Я увидела то, что хотела, и я довольна.

Руки молящих опускались, медленно, дергаными движениями, будто хозяева никак не могли, не желали поверить в услышанное.

— Да, — согласилась Хель. — Именно так. Нельзя убивать нищих. Нельзя убивать больных. Нельзя убивать рожениц. Нельзя мучить детей голодом и дикостью невежества. Очень многих вещей делать нельзя. И вы больше их не сделаете. Однако не беспокойтесь. Если ад есть, за то, что вы сделали, вам туда прямая дорога. И неважно, будете вы жариться на раскаленной решетке или вечно замерзать в бескрайней ледяной пустоши. Вы окажетесь в хорошей, многочисленной компании. Еще многие и многие отправятся вслед за вами. Потом… Когда мы начнем строить новый мир, живущий по новым правилам.

Юрист глубоко вздохнул, опустив руки, сцепив пальцы, чтобы унять их дрожь.

— Когда говорили, что ты не человек, я не верил домыслам, — произнес он, глядя прямо в глаза Хель, не опуская взгляд. Это было непросто, и все же правовед старался. — Когда вас хотели убить, я протестовал. Я призывал к умеренности. Предлагал решить вопрос без лишней жестокости и кровопролития. Апеллируя не к железу, а к закону и букве договора. Теперь жалею. Надо было всех вас перебить без всякого сострадания, как бешеных лисиц. Моя совесть была бы нечиста, это преследовало бы меня до смерти, а может и за ее порогом. Но сколько жизней я бы сохранил столь малой ценой…

— Да, — с легкостью согласилась Хель. — Но можно было просто не трогать мою больницу. И тогда все остались бы живы. Включая многих горожан и солдат. Так что вам не удастся заразить меня чувством вины.

Плечом к плечу рядом с Шапюйи встал его племянник. «Шляпу» била дрожь, и все-таки молодой человек храбрился, как мог. Хель посмотрела на него и едва заметно кивнула, будто признавая смелость перед лицом страшной судьбы. Гордо выпрямился и главный советник. Ему не удалось выдержать лед серых глаз, но голос градоправителя был почти ровным.

— Я не знаю, ради чего это… — он обвел камеру вытянутой рукой, всем видом демонстрируя, что разумеет куда более обширную категорию. — Не понимаю твоих целей. Но если даже начало пути так изобильно полито кровью… не будет тебе удачи.

— Я не верю в удачу, — вновь пожала плечами Хель. — Я верю в систематизированное законодательство, налогооблагаемую базу, тотальную пропаганду, мобилизационный потенциал и концентрацию людских ресурсов. Вы не понимаете, что значат эти слова. Но другие узнают их и поймут. А вы будете лишь первой веточкой, которую я брошу в большой костер. Да, я сожгу в нем многое… и многих. Но правильно все же было сказано про цель и средства. И если я чему и научилась эти годы…

Она помолчала и неожиданно буднично вымолвила:

— Впрочем, это уже лишнее. Я увидела то, что хотела. Молитесь, если пожелаете. Не думаю, что это как-нибудь облегчит ваши страдания, но кто знает…

— Нам нужен священник! — возвысил голос Шапюйи-старший, ухватившись за последнюю возможность. — Мы хотим провести ночь в праведных размышлениях и молитвах, под присмотром духовника!

— Обойдетесь, — отрезала Хель. — У Шабриера нынче другие заботы. Поп завтра напутствует вас перед эшафотом. Этого достаточно. Не стоит разносить содержание нашей… беседы за пределы этих стен.

— Пусть будет так.

Шапюйи постарался выпрямиться еще больше, сохранить достоинство идущего на верную смерть.

— Пусть будет так! — повторил он почти уверенно и почти твердо. — Я шагну к виселице как мученик! Мы встретим наш удел достойно, и Пантократор примет нас в Свою руку!

Лица сподвижников храброго юриста отнюдь не выражали такую же смелость. И Хель улыбнулась, неожиданно, с добродушным удивлением, словно правовед остроумно пошутил. Эта улыбка получилась столь обезоруживающей и миролюбивой, что на бледных и грязных, заплаканных лицах узников расцвели ответные — слабые, робкие, полные драгоценной надежды.

— Виселица? Нет, ни в коем случае, — покачала головой Хель. — Вас ждет иная судьба.

Глава 26

Привилегия сильных

Звук, разносившийся над закрытым двором, был поистине ужасен. Не крик, не вой, не хрип и не стон, а что-то совокупное, глухое, издаваемое сразу многими глотками, прорывающееся сквозь рты, склеенные засохшей кровью. Эта мольба агонизирующих, почти мертвых, но все-таки еще живых людей возносилась к небу, которое молчало, лишь сгоняя гуще мрачные тучи. Казалось, от страшного стенания содрогаются покрытые мхом стены, оно проникало в старый камень, заставляя известняк вибрировать.

Город затих, пораженный страхом. Настоящим, глубинным ужасом, который возникает при соприкосновении с чем-то запредельным, нечеловеческим, исходящим из-за грани понимаемого и познаваемого. Который вызывает паралич не только членов и воли, но самой души. Улицы опустели, окна затворились крепкими ставнями, хотя до заката оставалось еще несколько часов. Жители в большинстве своем молились, заперев двери на самые лучшие замки. И наверное никогда эти мольбы не были столь искренни, глубоки и неистовы. Даже наемники, люди привычные ко многому, ходили по опустевшим улицам, чуть приподняв плечи, склонив головы. И молча пили в кабаках, обходясь без обычного шума и буйства. Лишь тихий, боязливый шепоток скользил из уст в уши: «Алая Стерва… нелюдь… чудище…»

— Как называется эта… казнь? — осторожно спросил барон.

Ауффарт знал, что такое настоящая жестокость, наблюдал ее и проявлял неоднократно, в самых разных видах. Однако сегодня понял, что его образование было неполным.

— Это «распятие», — ответила Хель, облокотившись на перила крытой галереи.

— Весьма… изощренно. Никогда бы не подумал, что простое подвешивание на кресте может быть столь… — Ауффарт запнулся, подбирая достаточно куртуазное слово. Говорить «мучительно» почему-то не хотелось. — Это как будто посажение на кол, только выглядит не столь отвратительно.

— Да, — согласилась Хель и любезно пояснила. — Суть в том, что когда тело подвешено в таком положении, грудная клетка почти не может втягивать воздух. Казнимый вынужден дышать животом, быстро устает и начинает задыхаться.

— То есть это как повешение, только растянутое? — уточнил барон, напряженно всматриваясь в лица казнимых. В них осталось мало человеческого, то были уже не лица, а маски, изувеченные горькими слезами, болью, страданием, агонией и палачом.

— Да. Очень точная аналогия.

— А зачем вы приказали вырвать им языки?

— Дабы они не сказали что-нибудь ненужное.

— Последнее слово осужденного, давняя и почтенная традиция.

— Да, — вновь согласилась женщина. — Но в сложившихся обстоятельствах это было бы излишне. И может быть даже вредно, — после короткой паузы она пояснила. — Мы говорили с ними вчера на закате.

— Я слышал об этом, — сдержанно вымолвил Ауффарт.

— Разговор зашел несколько дальше, чем я предполагала изначально. Эти бедняги услышали то, чего слышать не должны были. Я бы не хотела, чтобы они смогли как-то поделиться новым знанием. Хоть с кем-нибудь. И приняла меры предосторожности.

— Да… — барон посмотрел еще раз на распятых и признал очевидное. — Теперь они точно ничего уже не расскажут… А если их прямо сейчас снять с крестов? Это может помочь? Просто любопытно.

— Насколько я знаю, уже бесполезно.

К ужасным крестам подошел Марьядек. Увечный горец освоился с костылем и ловко прыгал, зажав его под мышкой отсеченной руки. С ногой-копытом пока не спешили, Елена считала, что, во-первых, культя еще недостаточно зажила, во-вторых, следует доработать систему ременного крепления.

Марьядек проскакал вдоль крестов, останавливаясь у каждого. Со спины не было видно его лицо, однако судя по движениям плеч и головы, Хромец искренне торжествовал.

Все течет, все меняется, подумала Елена. Еще год назад я бы сочла это мерзким, отвратительным — глумление над людьми, страдающими, умирающими в страшных муках. Теперь же… Пусть меня осудит тот, кто так же как я, сутками просиживал у походной кровати больного. Вытаскивал страдальца с того света, отгоняя демонов и послеоперационную горячку. Перевязывал страшные раны, промывал их мыльным раствором, видя живое мясо и промакивая тампонами настоящую кровь. Тот, кто видел чужую жестокость и ее последствия, может бросить мне укор. А больше никто.

Барон помолчал, кривясь и хмурясь, затем, неожиданно для самого себя, заговорил с искренностью, которую проявлял очень редко. Да пожалуй он и не помнил, когда подобное случалось в последний раз, даже в беседах с матерью.

— Я нисколько их не жалею. Негодяи смерть заслужили от и до. И я видел много дурных вещей. Видел и делал. Видел мужицкие бунты, их последствия. И сам подавлял их. А это самое страшное, что может быть на свете. Жестокость, выпаренная до черного студня, как моча для стирки. Не думал, что когда-нибудь кому-нибудь скажу это… — Молнар запнулся, поняв, что получилось созвучно опасениям Хелинды насчет «кому-нибудь расскажут». — Но все же скажу. Не перебор ли?..

Хелинда повернула голову и внимательно посмотрела на собеседника. И снова взгляд серых глаз ничего не выражал, оставаясь бесстрастным. Как у лекаря, что бестрепетной рукой иссекает рану, пораженную гнилью. Молнар конечно же глаз не отвел (еще чего не хватало!) но почувствовал себя неуютно. И Хелинда ответила ему одной лишь краткой фразой: