Игорь Николаев – Дворянство. Том 1 (страница 33)

Дело началось, против ожиданий, хорошо. Врагов уже пятеро, а если не считать писца, то и четверо. Получивший в голову упал на колени, раскачивался, потеряв ориентацию, ероша мокрые от крови волосы дрожащими пальцами. Раненый в шею фыркал и глухо подвывал, пытаясь зажать артерию, но бесполезно. Несчастного предало собственное сердце, проталкивая с каждым ударом очередную порцию красной жидкости меж слабеющими пальцами, так что жить дозорному оставалось считанные минуты. Удача! Но бретер хорошо понимал, что его фарт тянется ровно до первой ошибки, первого пропущенного удара. И хоть четверо, хоть пятеро могут этих ударов нанести превеликое множество, хоть один цель да найдет.

Троица второй шеренги напала красиво, не в пример своим предшественникам, на которых дозорные не обращали внимания - сначала победа, затем все остальное. Женщина осталась с Артиго. В полутьме звенел громкий визг, какая-то припозднившаяся горожанка увидела смертоубийство и отреагировала соответствующе. Зашумела питейная изба, где, похоже, кто-то еще оставался, а в маленьких окошках окрестных домов начали загораться огни, проснувшиеся хозяева тянули из очагов угольки, чтобы затеплить свечу или пропитанный жиром кожаный шнурок. Наперебой захрюкали свиньи, обычные и сторожевые, но сражающиеся на это внимания не обращали, гремя железом насмерть. Все, что не касалось боя, сейчас было, считай, на луне.

Троица наступала, желая охватить бретера полукругом и прикончить одновременными ударами с разных сторон, Раньян в свою очередь пытался их переманеврировать, прорвавшись сквозь строй или обойдя. Задуманное ни у кого не получалось, но мечнику пришлось отступать, угрожая троице быстрыми выпадами. Пот уже катился градом по искаженным в злых гримасах лицам, скрипела кожа и звенья кольчуг. Раньян не позволял окружить себя, но давалось это нелегко. Пока еще хватало и сил, и дыхания, но бретер уже чувствовал, что меч основательно потяжелел, а одышка вот-вот коснется груди удушающими пальцами.

Раньян легко упокоил бы любого из трех один на один, с двумя пришлось бы побороться, но с более-менее предсказуемым итогом, однако все сразу, это было уже опасно. И очень сильно мешали щиты. Раньян все-таки пропустил взмах топора - хорошо заточенное лезвие вспороло левый рукав и разрезало мышцу. Рана была легкая, из тех, что можно даже не зашивать, само зарастет, пусть и уродливым шрамом, но мечник сбился с ритма. Главарь, чуя ослабление противника, ринулся в атаку, словно знаменный рыцарь на строй пик, без оглядки. Он удивительно ловко махал одноручным мечом и щитом, намного лучше рядового сержанта, видимо прилежно брал уроки фехтования. И комбинацию разыграл совершенно не солдатскую, так финтить не каждый дуэлянт решился бы. Приемом «мельничное колесо» он сбил меч Раньяна в сторону и вниз, ударил кромкой щита по правой руке, не дав поднять меч в блоке, и кольнул в голову, замахнувшись чуть ли не от уха.

Раньян заученно воспользовался тем, что командир, крутя щитом и мечом, сильно открылся, оставив корпус без защиты. Руки сами собой высвободили длинный клинок из соединения со щитом, стальная полоса ударила в грудь противника, но слабо, слишком слабо, скрытая под стеганой тканью кольчуга даже не лязгнула в ответ. Бретер снова был принужден к отступлению, в черепе гудели колокола, правый глаз заливало липкой кровью, слабость растекалась по левой руке, словно яд. А враги наседали, обретя уверенность. Раньян прикинул, что у него в запасе пять или шесть шагов назад, затем припрут к стене и дальше, соответственно, неминуемая гибель.

Забавно… пройти через столько поединков, побеждать сильнейших, заслужить говорящее само за себя прозвище «Чума» - и все это, чтобы тебя зарубил обычный наемник в богом забытой глуши, а потом закопали в какой-нибудь яме, хорошо, если просто не бросят в канаву. Некрасивый и бесславный конец. У злого на язык Чертежника нашлась бы по этому поводу пара сентенций и конечно ремарка насчет сурового Искусства, которое всегда забирает причитающееся.

Но за спинами врагов бретер видел мальчика, замершего, прижавшегося к охраннице. Не понимающего, что сам пришел на смерть и к смерти же привел единственного на весь огромный мир защитника. Ребенок рассвет не увидит в любом случае, каким бы ни был приказ у дозора, теперь они обязательно убьют Артиго, не станут рисковать - вдруг объявятся еще какие-нибудь спасители.

Взмах, еще взмах. Один из «зубастых» наконец отошел в мир иной, второй пытался встать с колен, однако падал раз за разом. Противники все так же бились молча, лишь тяжелое дыхание вырывалось из глоток, звенела сталь, и подошвы козлиной кожи глухо стучали по твердой земле. Время теперь стало верной служанкой дозорных, против бретера обращались каждое мгновение, каждая потерянная капля крови, любой шажок. Щит плюс меч, щит плюс широкая сабля, щит плюс топорик. И четыре шага до стены, нет, уже три, а разбить слаженный строй противников никак не удавалось, щиты и сработанность группы давали слишком большое преимущество.

Два шага.

И Раньян понял, что пришло время рисковать, положившись на везение. Меч в его руках нарисовал хитрую кривую, бретер выиграл шаг, качнувшись вперед, а затем Раньян атаковал саблиста, который занял центральную позицию. Солдат был хорош и быстр, но слишком широко разводил саблю и щит, действуя ими не слаженно, а по очереди - удар-защита - в легко угадываемом ритме. Острие турнирного меча нашло брешь и укололо под мышку, между наплечником и бригандиной. В то же мгновение бретер получил мощный удар в бок слева и сзади. Топорик с легкостью разрубил кожаную куртку, расколол смоляную броню, попав то ли в нижнее ребро, то ли под него.

Раньян почувствовал себя так, словно ему проткнули почку бронебойным кинжалом «последней надежды», сила удара едва не уронила мечника на колени, холодный пот выступил по всему телу в долю секунды, будто вместо кожи у Раньяна была сплошная губка. Лишь многолетний опыт и долг, что был крепче смерти, удержали бретера на ногах. Он развернулся корпусом и принял на грудь укол меча вражеского предводителя. Хрустнули ребра, но вспышка новой боли потерялась на фоне жидкого огня, затопившего почечную область. Смоляная кираса получила вторую пробоину, но удержала клинок, пропустив его не больше чем на два-три пальца.

Рыча от боли и ненависти, теряя спасительное хладнокровие, бретер с размаху ударил по лицу того, кто все дергал топорик, пытаясь вытащить застрявшее в смоле оружие. Ударил плоскостью, а не лезвием, без желания ранить, только чтобы ошеломить, вывести из игры на несколько мгновений, а то, не дай Бог, клинок застрянет. Пока топороносец старался удержать равновесие, размахивая все-таки высвобожденным оружием, бретер нанес удар по раненому саблисту, снова плоскостью и снова в голову – попал! - затем турнирный меч обрушился на главаря, этот удачно закрылся щитом. И еще раз в том же ритме, в том же порядке. Каждая атака на бешеной скорости вынуждала противников защищаться, терять темп, отступать хотя бы на четверть шага. Раньян не пытался убить, лишь вынуждал противников разомкнуть полукруг, потерять слаженность действий, дать им вдохнуть запах собственной крови, а страху - просочиться в сознание.

На четвертой серии ударов, когда легкие уже горели огнем, а усталость повисла на руках пудовыми кандалами, Раньян сломал собственный ритм и, обозначив ложный удар в голову бойцу с топором, быстро присел, а затем четким, заученным движением сверху вниз разрубил ему стопу на всю длину меж костей, от основания до пальцев. Простой, безыскусный удар, рассчитанный на бездоспешного или обычного пехотинца в доспехе на три четверти. У дозорного сабатонов или хотя бы кавалерийских сапог «на четверть пуда» не имелось, и лезвие прошло сквозь плотную кожу обуви, как через платок из тонкого льна. Боец завопил, шатаясь, выронил топорик, и оружие повисло на кожаной петле у запястья.

«Девятнадцать человек… Венсан убил девятнадцать человек за одну ночь, а я не в силах управиться с шестеркой»

Горечь и ложное чувство несостоятельности как бойца поддерживали бретера на ногах, но Раньян ощущал, как теплая кровь обильно пропитывает одежду под кирасой. Пояснице было уже не горячо, а наоборот, холодное онемение расползалось по телу вверх и вниз, превращая мышцы в безвольный студень. Чутье подсказывало, что у мечника еще, быть может, минута, а скорее даже меньше. Затем скажутся кровопотеря и боль, да и самый первый раненый все-таки поднялся, шатаясь, вот-вот присоединится к схватке. Раньян ткнул мечом в физиономию саблиста, вынуждая того отступить, и выиграл столько пространства, чтобы снова отогнать командира.

Безвестный горожанин вышел на улицу, истошно заорал, видя картину побоища, крик удивительно гармонично объединился с воплем пораженного в ногу. Свиньи визжали по всему городку, кто-то и зачем-то начал звонить в колокол у большого колодца, где брали воду для лошадей и тушения пожаров. Тревожно стучали ставни - горожане в основном торопились не выйти на улицу, а наоборот, забаррикадироваться.

Два удара по командиру, резкий поворот к раненому саблисту, укол в голову, рядом с ухом, туда, где начинается шея. Противник уже с трудом держался на ногах, попробовал заслониться щитом, приседая, и не удержал равновесие, присед обратился в падение. Солдат неловко шмякнулся, будто сев на пятку правой ноги в вычурном поклоне. Из этого положения он был не в состоянии ни быстро встать, ни дотянуться до бретера, и мечник, наконец, сосредоточился на вражеском начальнике, обходя его сбоку, со стороны щита.