Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 180)

Несмотря на разрушение материально-технических и организационных ресурсов общества, примитивная система культурно-психологического самоконтроля создавала ситуацию, которую, оперируя языком синергетики, можно описать как нарушение техно-гуманитарного равновесия. Государственные институты и оружие, предприятия и финансы оказались в руках людей, которые, пользуясь словами классика, «...вообще отстав в развитии от европейцев лет на двести, до сих пор не совсем уверенно застегивают собственные штаны».[2327]

Было бы, однако, неуместным записывать российский цивилизационный откат в разряд исторических курьезов и ошибок истории или патетически воспевать его как движение по оригинальному русскому пути. Большинство коллизий российской революции имеет поразительно много общего с историей Европы в переходные периоды. Картины распада власти и произвол местных тиранов, буйство слухов и голода в революционной России словно бы списаны с европейских текстов, начиная с записей средневековых хронистов и заканчивая памфлетами эпохи Великой французской революции. Попытки властей принудительно регулировать цены на продукты и бережное пестование символов легитимности, массовые вспышки незаконных торговых и денежных операций и тяги к алкоголю, даже государственная пропаганда заменителей пищи и каннибализм на почве голода — все это Европа прошла относительно недавно, пережив последнюю полосу затяжной нестабильности в XVIII - первой половине XIX в.

России не посчастливилось: она «хлебнула» все эти беды в неразбавленном виде в век бурного развития техники, став кричащим воплощением «одновременности разновременного» (Э. Блох). Можно только гадать, что стало бы с Европой, если бы в эпоху революционных войн на рубеже XVIII-XIX вв. она располагала вооружением начала XX в....

Описанное видение природы цивилизационных катаклизмов в революционной России отводит мироощущению и поведению в них «маленького человека» гораздо большую роль, чем обычно принято считать. Мнения образованных свидетелей революции, как и построения сторонников тоталитарных интерпретаций советской истории, чаще всего исходят из оценки «народа» как страдательной стороны и жертвы революционного насилия. Это убеждение, основанное на победившем в сознании европейцев XIX в. противопоставлении государства обществу, столь же популярно, сколь и не конструктивно для исследования русской революции с историко-культурной точки зрения. Тезис о том, что желание выжить как основной мотив поведения нейтрализует население и выключает его из политической жизни, прокладывая путь к тоталитарному порядку,[2328] подспудно содержит, по моему мнению, ложную посылку. Стремление во имя выживания стать незаметным, затаиться, переждать и перетерпеть отнюдь не обозначает замирания социальной активности безымянных масс. Скорее наоборот: напряженная, чаще всего на грани или за гранью закона, деятельность населения по обеспечению физического выживания создает для государства избыток проблем и с трудом поддается учету и регулированию, ставя под сомнение эффективность государственных усилий. Настоящим героем и самой зловещей фигурой русской революции стал не гладко выбритый молодой человек в френче, как полагал в 1923 г. Н.А. Бердяев. Победа в революции оказалась не за «биологически сильнейшими», а за безымянным и внешне неприметным «маленьким человеком», который решал свои проблемы, как умел, вопреки рекомендациям опекавшего его государства. Поведенческие стандарты, испробованные и укоренившиеся в годы российской революции в качестве средств, годных для выживания в экстремальных условиях — дефицит лояльности к государству и государственной собственности, действия в обход закона, злоупотребления полномочиями, мздоимство — проникли во все этажи власти, определив облик управленцев советской и постсоветской эпох.[2329] Культурные стереотипы и модели поведения, реализующие ситуацию, типологически близкую к просветительским конструкциям «войны всех против всех», поймали «обычного человека» в силки, расставленные им самим. Эти технологии выживания оказались слишком энергозатратными, примитивными, экстенсивными, до предела обострявшими внутривидовую конкуренцию и взаимную агрессивность. Получив невиданный простор для безнаказанных «выбросов» собственной агрессивности, «маленький человек», тем самым, становился объекта аффектов ему подобных. Готовый к применению насилия, он неизбежно превращался в жертву произвола, чинимого со всех сторон.

Как ни парадоксально это звучит, стремление выжить любой ценой в условиях ослабления властных инстанций и механизмов самоконтроля создало обстановку, делавшую выживание сомнительным. Найденный выход из катастрофы, универсальный для растительного, животного и социального мира, состоял в наращивании этажей агрессии: разрушительная активность населения Советской России стала регулироваться разрушительной активностью по отношению к нему со стороны власти. В этой связи чудовищные масштабы государственного террора в СССР, спектр объяснения которых растягивается от идеализма или паранойи революционных фанатиков до рациональной или психопатической массовой поддержки режима, отражают беспрецедентные размеры асоциальной деятельности «граждан» во власти и за ее пределами.

Трагедия сталинского террора имела, таким образом, еще одну грань: с «человеческим материалом», прошедшим через революционную катастрофу 1917-1922 г., невозможно было строить «регулярное» индустриальное государство. Жесткая и примитивная, с точки зрения западных демократий, советская система управления была, однако, менее затратной, чем агрессивный хаос революции и поведенческие ориентиры доведенного до первобытного уровня «простого человека», неспособного контролировать последствия собственных действий.

Доиндустриальные ценности и нормы поведения оказались, однако, настолько прочными в ментальных структурах советских людей, что террор сталинской эпохи оказался бессильным вытравить их. Частичный демонтаж технологий государственного принуждения, не будучи в достаточной мере компенсированным социокультурными механизмами самоконтроля, способствовал высвобождению загнанных в подполье архаичных техник приспособления и, в конечном счете, закату советской системы.

Умение выживать в экстремальных ситуациях вновь оказалось востребованным в условиях распада СССР. В 90-е гг. в Российской Федерации возник новый «жанр» литературы о технологии выживания в экстремальных обстоятельствах.[2330] Оценка этих умений — «личного иммунитета безопасности» — у российских граждан как в несколько раз более развитых, чем в западных странах, служит сомнительным предметом гордости. То, что легкомысленно именуется «демократизацией» России, скорее напоминает расцвет доиндустриальных техник приспособления. Россия продолжает существовать в антураже «исторических псевдоморфоз»: развитие «демократических» институтов сопровождается небывалым взлетом коррупции, торжественное провозглашение человеческой личности высшей ценностью на деле оборачивается беспрецедентной дешевизной человеческой жизни, а неотъемлемой частью интерьера офисов, уставленных современной компьютерной техникой, являются распоряжения, запрещающие бросать в унитаз твердую бумагу, тряпки и гигиенические пакеты.

Россиянин все еще остается, таким образом, пленником архаичных культурных кодов. В этом смысле он является не только жертвой, но и творцом российских катастроф, в том числе и русской революции. Сами революционные катаклизмы в России XX в., разрывающие, казалось бы, плоть традиций и прерывающие ход времени, служат узловыми пунктами восстановления традиционной архаики и оборачиваются, вопреки обманчивой видимости, апофеозом всепобеждающей инерции.

Список сокращений

АРА — (American Relief Administration) Американская администрация помощи

БАССР — Башкирская Автономная Советская Социалистическая Республика

Баш- — Башкирский/ая (-кантон, -ревком, -республика)

Башоблпомгол — Башкирская областная комиссия помощи голодающим

Башобчека — Башкирская областная чрезвычайная комиссия

БОМ — Бюро отдела металла

внешторг — внешняя торговля

военком — военный комиссар

военкомат — военный комиссариат

военрук — военный руководитель

вол- — волостной/ое (-бюро, -земотдел, -исполком)

ВОПУ — Временное областное правительство Урала

Вотобласть — Вотская автономная область

ВОХР — военизированная охрана

ВРК — военно-революционный комитет

Всевобуч — всеобщее военное обучение

ВСНХ — Высший совет народного хозяйства

ВЦИК — Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВЦСПС — Всероссийский центральный совет профессиональных союзов

ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности

г — грамм

г. — год

ГАКО — Государственный архив Кировской области

ГАНИОПДПО — Государственный архив новейшей истории и общественно-политических движений Пермской области

ГАПО — Государственный архив Пермской области

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

ГАСО — Государственный архив Свердловской области

ГК, горком — городской комитет

Главкомтруд — Главный комитет всеобщей трудовой повинности

гор- — городской/ая (-исполком, -коммуна, -продком, -совет)