Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 166)

Поворот к НЭПу не исправил положение дел в детских приютах. В отчете Оренбургской губернской РКИ за 1921 г. сообщалось:

«При обследовании детских домов выяснено, что большинство из занимаемых ими помещений не удовлетворяет своему назначению: не отремонтировано, не обставлено необходимой мебелью, плохо снабжается дровами, почему температура в них очень низкая (до 3° по Реомюру), уборные отсутствуют, а если в некоторых и есть, то не оборудованы, почему дети отправляют свои естественные потребности самым примитивным способом — в горшки или прямо на дворе».[2169]

Год спустя, осенью 1922 г., перемен к лучшему по-прежнему не ощущалось. Детский дом №3 на Челябинских угольных копях пребывал в ужасном состоянии, дети валялись на грязном полу, одетые в рваное белье.[2170]

Впрочем, к этому времени «разруха» лишила возможности полноценно учиться все категории подрастающего поколения. В докладе о результатах обследования школьного дела в Челябинской губернии накануне 1922/23 учебного года состояние школьного оборудования характеризовалось так:

«...парты и столы пришли в ветхость, расшатались, скрипят, краска с них слезла, доски, боковые поверхности испещрены вырезанными инициалами, словами, фигурами; в помещениях для уч[ащихся] старших возрастов стоят парты, за которые с трудом можно влезть, и о письме, рисовании, черчении за ними не может быть и речи».[2171]

Всеохватное распространение бытовой «разрухи», не пощадившей ни улицы и площади городов, ни интерьер частных жилищ и общественных зданий, ни систему бытового обслуживания, ни службы социальной помощи и социализации, заставляла население спешно приспосабливаться к новым, неблагоприятным для жизни условиям, сократить до минимума свои материальные потребности, зажать на максимально низком уровне социальные ожидания, сменить потребительские привычки на самые скромные. Скорость адаптации к новым условиям свидетельствует о том, что горожане скорее всего не «изобрели» новые потребительские стандарты, а воспользовались имевшимися у них перед глазами образцами поведения, жизнеспособными в обстановке социальных катаклизмов. Логично предположить, что объектом для подражания становились поведенческие коды более приспособленных к экстремальной обстановке социальных низов, представленных прежде всего широкими слоями российского крестьянства и генетически связанных с деревней горожан в первом поколении.

В пользу этой версии свидетельствует сама стремительность распада непритязательного городского быта. Очевидно, за «разрухой» стояли не только политические, экономические и социальные процессы, но и важные культурные сдвиги. Из скученности жителей, высокой концентрации пришлого гражданского населения и воинских контингентов следует повышенная нагрузка на городскую жизнь, но отнюдь не вытекает неизбежное ухудшение санитарного состояния городов. Оно, как и понижение культуры, зависело главным образом, от того, каков был культурный облик гражданского и военного пополнения городских жителей.

Историки пользуются терминами «окрестьянивание», «рурализация», «архаизация» для описания политических и социальных трансформаций советского государственного порядка и структуры общества в Советской России и СССР.[2172] Массовая восходящая мобильность выходцев из крестьянской среды, восхождение сельских жителей до вершин новой элиты достойно, однако, рассмотрения не только из социально-политической, но и из культурной перспективы. Разрушение городских санитарно-гигиенических стандартов в революционной России позволительно интерпретировать как воплощение культурного «окрестьянивания» российского города. Вчерашний крестьянин, будь он одет в деревенский армяк, солдатскую шинель, унтерофицерский мундир, рабочую тужурку, кожанку чекиста или ответственного советского работника, приносил в город привычки сельского быта, культура гигиены которого находилась на самом низком уровне. Обитатели русской деревни не брезговали пользоваться водой сомнительного уровня чистоты. Крестьяне пили из водоемов, в который заходил домашний скот. Берега рек, озер и прудов были превращены в свалку мусора и даже трупов домашних животных. Нужников не знали вплоть до 30-х гг. XX в. даже в относительно благополучной и чистоплотной казачьей станице, отправляя свои естественные потребности в хлеву, который, правда, прилежный хозяин ежедневно чистил.[2173]

Опыт Первой мировой войны облегчил переход к непритязательному быту. Хлебнув многомесячной неустроенной окопной жизни, можно было закрыть глаза на разрушение городского хозяйства. По сравнению с существованием под открытым небом в грязном окопе, неудобства жизни в охваченном распадом городе казались, видимо, «мелочами» большинству его обитателей.

Специалисты по военно-политической истории русской революции в поисках «исторически значимого» в источниках явно проглядели, как много внимания уделяли уставы, регламенты, инструкции военных новообразований 1918-1919 гг. элементарному санитарному просвещению рядовой массы. Так, инструкция, 1-ой и 2-ой дружинам боевых организаций народного вооружения, подписанная начальником Уфимского губернского штаба Красной армии и боевых организаций Э.С. Кадомцевым и вступившая в силу 14 марта 1918 г. содержала развернутый перечень требований к бойцам:

«Боеспособность зависит от чистоты, чистого воздуха, пищи, а главное от того, что человек всегда деятелен. Сырой воды нельзя пить, так как в больших селениях она загрязнена, и, в частности, ужасной болезнью — тифом брюшным.

От вшей бывает сыпной тиф.

От чужого или загрязненного полотенца заразятся глаза.

Стричь волосы — к волосам прилипают всякие микробы. Подстригать ногти — под ними хорошо жить микробам.

Чистить зубы щеткой ежедневно.

Ходить в баню аккуратно.

Обмывать ноги.

На пол не плевать.

Окурков не бросать.

Курить только там, где указано, так как против дружбы заставлять некурящих дышать вашим дымом и скверным воздухом.

При входе со двора вытирать ноги.

Одежду и обувь высушивать тотчас по приходе. Посуду мыть тотчас после еды.

Хлеб и пищу всегда держать закрытыми.

Есть только в столовой.

В сапогах на кровать не ложиться.

[...]

...Особенно заботиться о ногах — стричь ногти, мыть, всегда держать в тепле — высушивать портянки и носки».[2174]

К началу 20-х гг. крестьянская субкультура заполонила города, перечеркнув все цивилизаторские усилия военных и гражданских властей. Осенью 1921 г. уфимская пресса жаловалась на «новую эпидемию» — повальное увлечение традиционным крестьянским лакомством — семечками. Их грызли повсюду: на улицах, в учреждениях и даже в самом неподходящем месте — театре. Сценическое действо невозможно было воспринимать из-за треска подсолнечной шелухи, несущегося по партеру.[2175]

Жизнь в серых декорациях «окрестьяненного» быта ознаменовала торжество обезличенного, «серенького» человека с минимизированными, непритязательными потребностями, запросами и ожиданиями. Пропагандисты сближения с народом и «опрощения» из рядов дореволюционной русской интеллигенции, несомненно, ужаснулись бы, увидев плоды реализации своих призывов в ранней Советской России. В обстановке революционной катастрофы оказались востребованными культурные коды сельского сословия, которое всего за два поколения до этого пребывало в состоянии гражданской недееспособности, — психология неполноправия, уничижительное отношение к человеческой личности и самой жизни, готовность унижать и унижаться, применять насилие и покорно сносить его.

 В хаосе российской революции, в калейдоскопической игре сменявших друг друга событий и режимов «разруха», бедность и одно из самых тягостных и унизительных ее последствий и проявлений — недоедание — оставались неизменными константами. Продовольственная тема являлась, пожалуй, самым устойчивым предметом обсуждения. О ней постоянно говорили на улице и в учреждениях, дома и в гостях, к ней непрестанно обращались общественная печать и органы государственной власти. Голод не только до неузнаваемости изменил внешний облик людей, но и безжалостно ломал ценностные установки и стереотипы их поведения:

«...репрессированный пищеварительный инстинкт оказывает давление на те тормоза, которые удерживают человека от воровства, лжи, поедания запретной пищи и т.п. И тот, кто никогда не крал, становится вором и бандитом; тот, кто стыдился протянуть руку, становится попрошайкой; верующий прекращает поститься; тот, кто всегда соблюдал закон, порывает с ним; аристократ, поборов в себе чувство позора, отправляется на рынок, дабы продать пару штанов; тот, кто стеснялся есть на улице, теперь делает это запросто; тот, кто ранее презирал людей, теперь попросту льстит им, лишь бы получить ломоть хлеба и т.п.»[2176]

Несмотря на упрощенческий бихевиористический пафос этих строк, написанных в начале 20-х гг. очевидцем революционных потрясений в России П.А. Сорокиным, не подлежит сомнению, что именно голод (или страх перед ним) оказался одним из самых важных факторов русской революции: он не только спровоцировал ее начало, но и повлиял на ее протекание и исход. Грандиозные политические и социальные потрясения, головокружительные перспективы глобальной переделки условий человеческого существования в значительной степени оказались заложниками такой прозаической малости, как пищеварение.