Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 158)

На территориях, контролируемых «красными», дело обстояло не лучше, о чем постоянно сообщали чекистские сводки.[2055] После закрепления большевистского режима на Урале вступили в силу дополнительные обстоятельства, провоцировавшие дезертирство — ухудшение материальных условий и осуществление всеобщей воинской и трудовой повинности. Из Екатеринбургской губернии органы политического наблюдения в ноябре 1919 г. сообщали следующее:

«В Красноуфимском у[езде] наблюдается уклонение от мобилизации. Во время последней мобилизации уклонилось 40%, бежавшие в леса и группировавшиеся в шайки. У дезертиров имеется оружие и бомбы. В Верхотурском у[езде] в лесах скрываются дезертиры...».[2056]

Популярность дезертирства не пошла на убыль и в следующем, 1920 г. Хладнокровное и беспощадное обирание деревни в продразверсточных кампаниях и продовольственные трудности погнали в леса и степи тысячи людей. О размахе дезертирской вольницы на Урале дают представления информационные сводки ВЧК за лето1920 г. В одной из них сообщалось:

«...Пермская. Общее количество дезертиров около 4 тыс. Дезертирство из войсковых частей единичное. Старые дезертиры, скрывающиеся в лесах, занимаются грабежом проезжающих, убийствами милиционеров и совработников. Вооруженных дезертиров до 1 тыс. человек. [...]

Челябинская. Настроение войсковых частей довольно бодрое, революционное. Среди же вновь мобилизованных настроение несколько хуже. За истекший полумесяц были всего зарегистрированы 547 случаев дезертирства из войсковых частей. Дезертиры скрываются в лесах, где они организуются в отдельные отряды так называемой «зеленой армии». [...]

Оренбургская. По губернии насчитывается до 12 тыс. дезертиров, преимущественно дезертируют колчаковские беженцы. Наибольшее число дезертиров в казачьих станицах, от 10-100 человек в каждой. Собираются открытые собрания и постановляют в части не являться. Население относится сочувственно к дезертирам».[2057]

В сентябре 1920 г. дезертиры зашевелились во всех уездах Пермской губернии: осеннее похолодание гнало из лесов в деревни в поисках пищи и одежды, которые силой отнимались у крестьян.[2058]

Дезертирство оставалось хроническим явлением и в 1921 г. В Пермской губернии в начале года небольшие группы дезертиров имелись во всех уездах, а весной бегство из армии приобрело массовый характер из-за недостаточного питания. Из воинских частей глазовского гарнизона летом 1921 г. в лесах скрывалось 2-3% военнослужащих. Сформированные из дезертиров мелкие шайки нападали на крестьян в Курганском уезде. Выловить их было сложно: надежным укрытием для них служили сосновые боры.[2059]

В новую фазу уголовная преступность на Урале вступила весной 1921 г., когда неурожай и отсутствие запасов продовольствия сделали перспективу выживания весьма проблематичной. В деревнях резко стали распространяться кражи продуктов и скота. Чекистская сводка за сентябрь 1921 г. по Троицкому уезду констатировала:

«За последнее время участились случаи краж. В уезде крадется скот, который похитителями убивается на мясо, в краже принимают участие даже женщины, которые производя кражу группами, ...группы организованы по три-пять человек, на местах с таковыми производят расправы вплоть до самосудов, в которых участвуют и коммунисты. [...] Есть случаи участия в кражах коммунистов, все кражи производятся на почве голода».[2060]

В ноябре 1921 г. о положении объятого голодом Миасского уезда челябинские чекисты сообщали: «Запасы хлеба и суррогатов приходят к концу, и население вступает в решительную борьбу за существование, не останавливаясь перед грабежами, насилием и воровством».[2061]

В городах процветали квартирные кражи. Их исполнителями чаще всего становились голодные дети.[2062] Телеграфная сводка Уфимской губчека, датированная началом 1922 г., лаконично описала специфику преступности в городах и сельской местности губернии:

«На почве голода на местах увеличиваются грабежи, очень часто связанные с убийствами. Крадут скот, хлеб, овощи, одежду и т.д. В г. Уфе учащаются случаи ночных и дневных грабежей из квартир и раздевания граждан по вечерам на улицах города».[2063]

«Решительная борьба за существование» приобрела в первое полугодие 1922 г. невиданный размах и наиболее отталкивающие формы, вызвав со стороны властей ужесточение мер по пресечению уголовных преступлений. Обзор-бюллетень №1 Челябинской губчека за 1-15 января 1922 г. комментировал их следующим образом:

«В голодающих районах сильно развивается уголовный бандитизм. Губрозыск и губмилиция в некоторых районах не в состоянии бороться с волной уголовного бандитизма. В целях решительной борьбы губисполком своим протоколом от 14 января за №5 постановил:

Все дела о кражах, как с применением насилия, так и без такового, будут изъяты из общей подсудности и направляться в высшее отделение губревтрибунала с целью применения к ворам-рецидивистам высшей меры наказания; все лица, участвующие в вооруженных нападениях и ограблениях, оказывающие малейшее сопротивление при задержании, будут расстреливаться агентами губрозыска, милиции и губчека на месте, без всякого следствия».[2064]

Чрезвычайные меры были, однако, бессильны: лишение источников существования все большей части населения продолжало раскручивать маховик уголовщины. В цитированном выше обзоре-бюллетене Челябинской губернской ЧК сообщалось: «...наблюдаются такие случаи, рабочий бросает семью на произвол судьбы, убегая неизвестно куда, также наблюдаются со стороны безработных убийства и грабежи на почве борьбы за существование».[2065]

По мере обострения голода кражи в деревне распространялись все шире. В горнозаводской зоне вырезались целые семьи с детьми, проезд по грунтовым дорогам считался опасным из-за непрекращающихся нападений.[2066] Объектами краж стали не только живые, но и мертвые. С застигнутых голодной смертью на сельских дорогах и городских улицах снимали одежду и обувь. Из Екатеринбургского уезда летом 1922 г. сообщали:

«У одного крестьянина издохла на работе лошадь. Он стал снимать с нее шкуру. Помер сам. Когда пришли домашние, кто-то уже успел украсть половину лошади».[2067]

Когда жертвы массового голода были наконец погребены, мародерство перенеслось на кладбища. Так, в октябре 1922 г. в Оренбурге был выкопан и обворован труп нотариуса П.А. Мокшанцева.[2068]

Летом 1922 г., когда в деревне красть уже было нечего, на полях стали воровать недозревшие плоды чужих трудов:

«У голодного человека логика — отсутствует. Еще не успела выколоситься и созреть рожь, как начались массовые кражи. Голодные крестьяне, не считаясь с тем, кому принадлежит рожь, начали срезать колосья. Сельсовет завален заявлениями о подобных кражах. Бывали случаи самосудов на этой почве.

Из огородов крадут картофель, крадут горох на полях. По ночам голодные крестьяне доят чужих коров. Есть случаи краж рогатого скота, свиней, овец и мелкой птицы.

Деревня настроена крайне нервно. Каждый хозяин по ночам караулит свое добро и в поле, и дома».[2069]

В массовизации преступности отражалось беспрецедентное падение цены человеческой жизни. Зловещим символом ее обесценивания представляется убийство в Верхотуринском заводе в мае 1922 г. мальчика из-за двух лепешек, которые он нес отцу на прииск.[2070]

Недоверие населения к ослабленной революцией власти, неспособной защитить личную собственность, проявилось в распространении самочинных расправ с преступниками. Многочисленными фактами самосуда — одного из патриархальных инструментов регулирования отношений в крестьянской общине — уральские газеты пестрели с 1917 г. Толпа расправлялась с воришками, не разбирая социального статуса. Чаще всего по улицам городов с табличкой «вор» на груди водили своих товарищей-мародеров вырвавшиеся на свободу солдаты. Жертвами самосудов становились и дети. Так, в июне 1917 г. на плывшем из Перми пароходе «Полюд», пассажирами которого были почти исключительно рабочие, крестьяне и солдаты, ночью была учинена жестокая расправа над 16-летним подростком, который украл у спящего крестьянина 500 р. Отказавшись от первоначального предложения сбросить вора в Каму, «судьи» ограничились побоями и наказанием веревкой, после чего жертва самосуда была усажена на бочонок на всеобщее обозрение и «украшена» плакатом с надписью «Я вор».[2071]

По мере радикализации революции волна самосудов захватила горнозаводский поселок и деревню, население которых взяло правосудие в свои руки. Ранней осенью 1917 г. в Екатеринбургском уезде, из-за бессилия справиться с сельскими хулиганами, на одном из сходов было принято решение самочинно подвергать нарушителей общественного спокойствия недельному аресту, в течение которого арестант получал ежедневно лишь полфунта хлеба.[2072] Однако еще на первом году революции самосуды приобретали порой чудовищные формы и размеры. Так, осенью 1917 г. жители Кушвинского заводского поселка, измученные ежедневными грабежами и убийствами, которые совершались даже средь бела дня, расправились с двумя солдатами-дезертирами. Толпа численностью около 3000 человек проголосовала за их расстрел. Один из пойманных солдат стал каяться, признался в совершении 18-ти преступлений и тем самым только усугубил свою участь. Оба были буквально растерзаны, за несколько минут «...от них осталась только бесформенная кровавая масса». Против расправы выступило всего 15-25 человек, в отношении которых тут же возникло подозрение в соучастии и посыпались угрозы.[2073]