Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 135)
Вместе с тем, в конце 1921 г. слухи о падении советской власти, по свидетельству ЧК, стали встречаться реже. Не трудно заметить, что с этого времени они начали приобретать новую окраску. С одной стороны, советская власть, видимо, в связи с голодом, сама стала восприниматься как природное явление. Думается, не случайно слухи о падении власти приурочивали его к весне: Советы должны были уйти с первым снегом. С другой стороны, надежды на смену власти все реже связывались с повстанцами и белогвардейцами. Измученное голодом и неспособное к протесту население надеялось на дипломатическое и силовое давление заграницы на советское правительство. Осенью 1921 г. в Курганском уезде было зафиксировано распространение слуха о том, что президентом России назначен великий князь Михаил Александрович, которому из-за границы отпускается для помощи голодающим 200 млн. пудов хлеба, но он согласится возглавить страну только в том случае, если помощь возрастет до 400 млн. пудов. В первые месяцы 1922 г. на Южном Урале упорно распространялись слухи о том, что страной вскоре будет править Михаил Романов; Россия якобы разделена между Англией, Францией, Америкой и Японией, которые будут давать голодному населению по пуду муки на душу. Одновременно в социально более слабых слоях поговаривали, что коммунисты, желая удержаться у власти, признали царские долги и продали за них крестьянство и их хозяйство капиталистам. С приближением Генуэзской конференции все больше в оборот запускался слух о предстоящем на ней избрании президента России и о возможной войне.[1764]
Во второй половине 1922 г., по мере удаления от ужасов голода, буйство слухов начало слабеть. Надежды на скорое падение советской власти иссякли и утратили актуальность. В августе 1922 г. в документах Челябинского губернского отдела ГПУ при характеристике настроения интеллигенции и «кулаков» утверждалось, что «...эти люди потеряли всякую надежду и веру на возможность падения Соввласти».[1765] Этой точки зрения в конце 1922 г. придерживались и партийные функционеры губернского масштаба, полагая, что крестьянство «...по отношению к Советской власти настроено более или менее хорошо. Если прежде среди крестьянства нет-нет и высказывались соображения насчет возможной гибели Советской власти, то сейчас в ее прочности и твердости сомнений уже нет».[1766] С выходом из экстремальной ситуации интенсивность циркуляции слухов стала падать. Эмоциональный фон становился более ровным и вялым.
Весь период предреволюционной и революционной истории России отмечен пристрастием к неумеренному употреблению спиртного. Пили в последние годы империи и при Временном правительстве, при региональных правительствах и при Колчаке, в годы «военного коммунизма» и в начале НЭПа. Пристрастием к алкоголю грешили рабочие и крестьяне, городские низы и бывшее «образованное общество», солдаты и офицеры «красных» и «белых» войск, представители всех властей, партийные функционеры и ответственные работники, администраторы и стражи порядка.
Избыточное «пропитывание» русской революции алкоголем свидетельствует о важных функциях пьянства в революционную эпоху и заставляет задаться вопросом о причинах его популярности.[1767]
Первая мировая война и последовавшая революция создали гремучую смесь причудливо переплетенных факторов, благоприятствовавших беспрецедентно широкому и беспрепятственному распространению пьянства. Введение запрета на свободную продажу алкоголя в сочетании с обязательными государственными поставками крестьянского хлеба по твердым ценам превращали самогоноварение в экономически выгодную операцию. С 1917 г. хозяйственные мотивы оказались обогащенными целым букетом сопутствующих обстоятельств, благоволивших массовому пьянству. Среди них — стремительное ослабление власти и разрушение механизмов государственного контроля над производством и реализацией спиртного; бесхозное состояние гигантских казенных запасов алкоголя; превращение горячительного, благодаря инфляции и дефициту самых необходимых товаров и услуг, в эрзац твердой валюты; изменение статуса бражничанья, которое в обстановке всеобщей бедности превращалось в индикатор процветания и удачливости; переход основной части городского населения к однообразному, основанному преимущественно на углеводах, а затем и скудному питанию, — переход, который, видимо, облегчался употреблением спиртного, игравшего роль дополнительного источника калорий и своеобразного фермента; ухудшение санитарного состояния городов, повышавшее значение алкоголя как традиционного народного средства профилактики заразных заболеваний; ограниченность источников питьевой воды, заменителем которой выступали алкогольные напитки.
Совокупность этих обстоятельств уже в 1917 г. дала оглушительный эффект. Газеты с тревогой писали о массовом самогоноварении в деревне и развитии пьянства в городах и сельской местности. Многое говорит о том, что среди мотивов домашнего изготовления спиртного на первых порах преобладал трезвый расчет крестьянина, искавшего дополнительный доход и способ уклониться от обязательных поставок. В вятской деревне еще накануне революции кумышку варили целыми деревнями, по ночам, в банях и жилых избах, получая от ее продажи прибыль в 200-300%.[1768] Летом 1917 г., при Временном правительстве, необходимость таиться при изготовлении самогона отпала: местные власти не только не препятствовали нелегальному винокурению, но и поощряли его. Председатель исполкома села Уни Глазовского уезда А.П. Прокофьев, как писала пресса, «...заставляет вотяков гнать для него кумышку и предупреждает, чтобы они ничего не боялись». Благоволил кумышковарению и член исполкома, священник В. Изюмов: «Перед сенокосом он объездил несколько деревень, собирая Петровское, и из собранной муки заставил одного крестьянина выгнать ему кумышку для помочи (помочь Изюмов устраивал для косьбы своих лугов)».[1769]
В Сардынской волости того же уезда в августе 1917 г. кумышку гнали в 40 деревнях из 44. Самую дорогую часть самогонных аппаратов — котел и трубы — крестьяне приобретали в складчину. Староста собирал сходку и все складывались по 1 р. За отказ участвовать в общем деле односельчане грозили изгнать из деревни или убить. Несмотря на разгар полевых работ, винокуренные «заводы» не останавливали производство ни днем, ни ночью. Кумышковарение, устраиваемое всегда в глубине леса, у ручья, было организовано по образцу помола зерна на мельнице: крестьяне по очереди оставляли работу в поле и гнали самогон, который затем отвозился в село Уни и продавался по 1-2 р. за литр.[1770]
Летом-осенью 1917 г. винокурение и пьянство наблюдались и в других губерниях Урала. В Оренбуржье жители всех волостей и станиц тратили большие средства на покупку «заводов», число которых доходило до 155 на станицу. Только в одной из них к празднику 20 июля было истреблено на самогон 1,5 тыс. пудов ржаной муки. Огромные излишки хлеба и большая потребность в алкоголе превращали самогоноварение в чрезвычайно выгодное занятие. В селе Воскресенском, например, винокуры зарабатывали до 100 р. в сутки, продавая бутылку зелья по 5 р.[1771]
В городах, несмотря на попытки власти организовать контроль над оборотом спиртного, обыватели шли на всякие ухищрения во имя получения желанной влаги. Не обходилось без курьезных случаев. Так, в исполнительную комиссию Екатеринбургского КОБа 1 мая 1917 г. явился мужчина с подложным рецептом на бутылку коньяка. Усомнившись в подлинности рецепта, ему рекомендовали принести более надежный документ. Вскоре тот явился вновь: на этот раз был выписан рецепт на бутылку зубровки и две бутылки английской горькой в лечебных целях.[1772]
Знакомство с фактами роста пьянства в 1917 г., как и в последующее время, убеждает в том, что хозяйственная конъюнктура и вышеназванные обстоятельства нагнетания пьяного угара создавали лишь благоприятные условия для увлечения алкоголем, но не исчерпывали причин неодолимой тяги к нему.
Об инструментальной роли алкогольных напитков в России революционного периода речь пойдет в последней главе. Наметившаяся в международной историографии последних десятилетий тенденция интерпретировать интенсивное употребление алкоголя в переходные периоды как физиологическое, а не психологическое явление имеет бесспорные преимущества.[1773] Однако ряд обстоятельств позволяет предположить, что потребление спиртного в революционной России являлось, помимо прочего, средством снятия ощущения неуверенности в неуютной, малопонятной и быстро меняющейся обстановке, способом символического «исправления» действительности или ухода от нее.[1774]
Пьянство и сопутствующая ему бытовая преступность — типичный бич пред- и раннеиндустриальных обществ — еще в пореформенное время приобрели на Урале характер социального бедствия. Пьяный разгул получил отражение и в рабочем фольклоре:
Современные исследователи, вслед за дореволюционными специалистами, рассматривают проблему пьянства как составную часть кризиса уральской горнозаводской промышленности. Подмечено, что с середины 90-х гг. XIX в. по 1908 г. потребление спиртного в горнозаводской зоне увеличилось более чем в два раза, причем самые глубокие запои приходились на время остановки заводов.[1776]