Игорь Можейко – Королева кобр (страница 2)
— Что случилось с тобой, дорогая?
Сугандхи долго молчала. Она не хотела ни с кем разговаривать...
— Меня ударил муж.
— Этого не может быть.
— Меня ударил муж, и я хочу умереть.
Одна из женщин в дверях услышала слова Сугандхи. И уже через несколько секунд за дверью послышались голоса мужчин. Людмиле показалось, что все мужчины деревни ждали где-то поблизости, но не подходили, полагая, что все это женские причуды, но тут... Он ударил жену!
— Она же может подумать, что у нас в деревне бьют женщин! — возмущался кто-то за дверью.
— Вот что, Сугандхи, — сказала наконец Меникэ. — Твой муж Веллепола больше тебе не муж.
— Но куда я денусь? Я лучше умру.
— Зачем тебе теперь умирать? Ты свободная женщина. Людмила, побудь с ней, я схожу домой и принесу все, что нужно. Она не возьмет ни одной вещи из дома этого человека. Она будет теперь моей старшей дочерью и твоей сестрой. Хорошо?
...Вечером муж Сугандхи возвращался с поля. Вот он здоровается с проходящими соседями. Но те его не видят. Смотрят мимо. Окликнул мальчика. Тот ничем не показал, что услышал его голос. Сказал что-то проходившей женщине. А та запела песенку, глядя перед собой. Веллепола огляделся. Мирная, тихая улица. Но на этой улице нет Веллеполы, нет для него места.
Пять дней, пока Сугандхи поправлялась, деревня бойкотировала Веллеполу. На шестой день дверь в сад Меникэ отворилась, и, не входя в калитку, Веллепола бросился на землю. . Он молча лежал в пыли. Меникэ не спеша спустилась с веранды и заперла калитку.
Но вечером того же дня не выдержала Сугандхи. Она, ставшая старшей дочерью в семье, разносила гостям угощение.
— Веллепола сердился на меня за. то, что я не умела хорошо готовить, но Меникэ выучила меня, и теперь Веллепола не будет на меня сердиться.
— Ты хорошо сказала. Он никогда не будет на тебя сердиться. Мы его проучили. А если что — помни, что ты наша дочь.
Наутро Веллепола снова улегся в пыль. На этот раз калитку не закрыли. Хозяин дома вышел к нему и принялся его ругать за то, что тот посмел ударить женщину, да притом жену. Веллепола плакал от радости. Потом он поклонился хозяину, Меникэ, Людмиле, своей жене, односельчанам.
«...В Европе уже шла война — отзвуки ее докатывались и до нас. Академия наук почти перестала присылать деньги, и Александр Михайлович, чтобы не бедствовать, работал в Калькуттском музее, писал книги об индийском театре, музыкальных инструментах, составлял каталоги. Отдыхать особенно не приходилось: чуть поднакопятся деньги — и в путь. Ассам, Манипур, леса Декана... На повозках, пешком, верхом.
Зимой мы приехали в Мадуру, старинный город на крайнем юге Индии. В кварталах бедняков свирепствовала холера. Из одной-единственной больницы, которую опекали миссионеры, сбежали все. И санитарки и сестры... На шестьдесят коек было шестьсот больных, обслуживала которых... одна женщина. Никому из обитателей европейского квартала и в голову не приходило помочь ей...»
— ...Вот что, мисс Паркер, — неожиданно грубо сказала соседка Людмилы, — вы, миссионеры, соорудили здесь эту больницу, чтобы залавливать души, и распутывайтесь теперь сами как знаете...
Мисс Паркер резко повернулась и сбежала с веранды английского клуба.
Людмила допила кофе. Попрощалась с дамами. Заглянула на теннисный корт и перекинулась парой слов с Александром. Потом вышла на улицу и спросила у первой же встречной женщины, несказанно изумив ее знанием местного диалекта, как пройти к госпиталю миссии...
— Я ничего не понимаю в медицине, — сказала она замученной, растерянной и злой мисс Паркер, — но дать градусник, вынести горшок, да напоить больного я смогу...
— Вот что, если вы и в самом деле хотите мне помочь, то есть помочь больным, приходите завтра с утра... Да, кстати, вам о престиже белого человека говорили?
— Говорили.
— И не тронуло?
— Я русская. Так что английский престиж не пострадает.
— Так вы та самая путешественница?
— Наверно, та самая. Слухи передвигаются быстрее людей.
...Утром больница показалась Людмиле еще более удручающей, чем в мягких сумерках. Не только на полу в палатах, но и в коридорах, на веранде, во дворе больницы лежали люди. В тот день Людмиле пришлось ассистировать при четырех операциях. 3анончив операции, мисс Паркер и Людмила обошли больных, оказали им возможную помощь, накормили шестьсот человек.
Так две женщины работали четыре дня — вдвоем, вставая в пять и ложась в полной темноте, вскакивая по многy раз за ночь. На пятый день в семь утра прибежал аптекарь.
— У меня была больна тетя в соседней деревне, — смущенно объяснил он. — Теперь по милости богов она поправилась, и я могу вернуться к своим обязанностям.
К обеду вернулась операционная сестра, на следующее утро еще четверо сестер и несколько санитарок.
— Ну что ж, мисс Паркер, — сказала тогда Людмила, — очевидно, я больше не нужна и могу вернуться к своим делам.
— Ради бога останьтесь, — взмолилась неожиданно Паркер, — хоть приходите на несколько часов. Неужели вы не понимаете, что происходит? Все немедленно убегут в тот же момент, как узнают, что вы ушли.
Мисс Паркер была права. «Мы знали, что русская мем-сахиб, — говорили потом санитарки, — ничего не получает за свою работу в больнице. Доктор Паркер — миссионерша, и ей платит ее религия, ее жрецы, ей за это обещан вечный рай. А эта русская ни разу не ходила в церковь, и неизвестно даже, в какого бога верит. И уж если она пришла работать просто так, значит болезнь не страшна — и мы тоже можем вернуться в больницу».
Три месяца Людмила работала в госпитале, пока не кончилась эпидемия.
«...Было трудно, изматывалась я как никогда до этого — но была очень довольна. Я же оставалась ученым, и женщины помогали мне собирать различные этнографические предметы для нашей коллекции. Мне очень хотелось достать набор всего кухонного приданого невесты, и я попросила одну браминку из числа моих больничных друзей пойти со мной на рынок, чтобы будто бы для своей дочери купить все приданое...»
Мотоцикл, как назло, заглох у самого города.
Мервартов обогнала машина фабриканта-англичанина. Автомобиль завернул за угол, и тут же раздался крик...
Мерварты бросили мотоцикл и побежали туда. Оказывается, англичанин врезался в группу рабочих, возвращавшихся с вечерней смены, сбил паренька и, не останавливаясь, уехал дальше.
Мервартов пропустили к раненому. У парня была сломана нога. Александр Михайлович перетянул ему бедро своим ремнем, потом подкатили с помощью рабочих мотоцикл, положили мальчика в коляску и повезли к больнице.
Разбудили врача, и при свете принесенной кем-то из соседнего дома керосиновой лампы врач и ассистировавшие ему Мерварты вправили кости, наложили шины. В дверях толпились люди; мать мальчика, вдова, плакала на плече у Людмилы — парень был кормильцем в семье.
Уходя, Мерварты собрали какие были в карманах деньги, отдали их матери мальчика, обещали поговорить с английским комиссаром (что впоследствии и сделали — мальчику все-таки уплатили компенсацию за увечье) и, оставив мотоцикл в больнице — коляска была вся в крови, — пошли пешком домой.
Утром мотоцикл, начисто отмытый, стоял у дверей дома. Кто-то из рабочих, привезших его, повесил на руль гирлянду цветов. Приятельница Людмилы, уже знавшая о ночном происшествии, ждала ее, чтобы идти, как они и условились накануне, на базар...
Они подошли к одному из торговцев и стали выбирать посуду и кухонные принадлежности. Объясняя, для чего служит каждая вещь, женщина тут же шепотом предупредила Людмилу, что все вместе обойдется очень дорого — рупий пятьсот, — даже если продавец не догадается, что это покупается для Мерварт (чужеземцам на индийских базарах все продавалось чуть ли не вчетверо дороже).
— Покупаю приданое для дочери, — сказала торговцу спутница Людмилы.
Тот, улыбаясь, отобрал все, потом сказал, что нужно взять еще и игру, похожую на шашки, в которую молодожены играют в первый месяц семейной жизни, когда родители деликатно не посещают молодых, чтобы те могли сжиться друг с другом, потом положил еще медную трубку для раздувания огня в очаге и несколько мелочей... Подумал, прикинул на счетах и сказал: «Пятьдесят рупий».
Спутница Мерварт осторожно спросила: «Вы не ошиблись?»
В ответ продавец улыбнулся. «А вы разве не знаете, что сегодня ночью случилось?» — «3наю». — «А я знаю, — еще шире улыбнулся продавец, что ваша дочка два года, как замужем, а внучке вашей рано выходить замуж...»
«...До нас дошла весть, что в России революция.
Александра Михайловича пригласили к губернатору и предложили продать за пятьдесят тысяч фунтов стерлингов собранные коллекции — десятки внушительных ящиков лежали в специальном подвале музея. Александр Михайлович отказался, отказался он и от постоянного места в музее, отказался переехать в Англию для того, чтобы продолжать работы над изучением индийской этнографии в британских университетах.
После этого мы сразу стали «красными». Нас перестали приглашать в гости. Александра Михайловича предупредили, что его услуги более не нужны британской короне.
И неизвестно, как бы нам удалось выбраться домой, если бы не пароход «Евгения»...»
Были такие русские корабли — еще до революции ушли в дальнее плавание, скитались по портам, грузя джут и копру в экзотических чужих портах, подрабатывая кое-как на больших морских дорогах. А потом, когда выяснялось, что хозяев над ними уже нет, что в России революция, с великим трудом пробивались домой, в Россию.