Игорь Москвин – Смерть приятелям, или Запоздалая расплата (страница 15)

— За удачное предприятие!

— За счастливое его завершение!

— Согласен.

Ваня после проглоченной в один глоток рюмки удивлённо посмотрел на Кунцевича. Жидкость не обожгла, а легко, словно холодная вода, скользнула в организм.

— Неплохо, — проговорил Мечислав Николаевич.

Буфетчик не терял времени и вскоре поставил перед чиновниками для поручений большие плоские тарелки, на которых лежали клопсы — бифштексы под дымящимся луковым соусом.

Два часа пролетели довольно быстро. Вроде бы просто сидели и трапезничали. Вначале утоляли голод, а потом уже просто наслаждались на удивление вкусной едой. Даже осмелели и попробовали кровяные колбаски, которые оказались вкусны и приятны на вкус. Не разочаровал Кунцевича и сваренный кофе, хотя полицейские предпочли обычный чай.

— Господа, — буфетчик наклонил голову, — прибыл ваш поезд, он отправится через сорок пять минут. — Он выговаривал слова хоть и правильно, но всё равно чувствовалось, что русский язык ему не родной.

Мечислав Николаевич и полицейские вначале удивлённо переглянулись, мысленно задаваясь одним и тем же вопросом, но потом засмеялись, одновременно угадав ответ. В маленьком городке все знают не только друг друга, но и кто из приезжих куда направляется.

— Благодарю, — сказал Кунцевич, достал из внутреннего кармана пиджака бумажник и расплатился.

7

Первым делом Николай Семёнович направился по месту проживания Варламеева. Надо было уточнить, видел ли кто Александра Андреевича вечером или нет.

Дворник, татарин с острой бородкой и бегающими глазками, долго щурился, чесал поочерёдно то волосы под одноцветной тюбетейкой, то растительность на подбородке. Он чем-то напоминал Власкову Ивана Грозного, только царь представлялся чиновнику для поручений выше ростом.

— Двадцать пятого, говоришь, — татарин сжимал губы и опять повторял: — двадцать пятого, двадцать пятого… — Потом посмотрел в глаза полицейскому. — Вай, сколько времени прошло. Тут то, что вчера было, не вспомнишь, а тут двадцать пятое…

— Ты вспоминай, — поторапливал Николай Семёнович. — Не каждый же день в дом гости толпами ходят. А жильцов ты и так знаешь, когда кто возвращается и уходит.

— Так-то оно так, да не совсем. Вот давеча, — последнее слово в устах татарина прозвучало совсем уж по-крестьянски, — господа из пятой квартиры в театр ходили, а я ночью вставай, ворота открывай.

— Вот именно.

— Это ж какой день двадцать пятое было? — Дворник нахмурился и начал что-то прикидывать на пальцах.

— Четверг, — подсказал Власков.

— Ежели четверг, то господин Варламеев всегда дома бывают.

— Ты не знаешь, нет ли у Александра Андреевича сестры?

— А как же! Есть.

— Часто она бывает у господина Варламеева?

— Нет, это он каждое воскресенье её навещает.

— Ничего не путаешь?

— А чего мне путать? Сестрица евойная, дай господь ей здоровья, больна и из дому не выходит, вот Александр Андреевич, добрая душа, её и навещает по неприсутственным дням.

— Ты откуда знаешь?

— Я-то должен знать, чем жильцы заняты.

— Значит, ты должен помнить, уезжал ли куда двадцать пятого Александр Андреевич, или нет.

— Сколько времени прошло, господин хороший, разве уж всё упомнишь?

— Ты-то — и не упомнишь?

Дворник опять почесал подбородок. Долго смотрел в одну точку, насупившись и сведя брови к переносице. Потом радостно воскликнул:

— Помню я этот день, помню! К нам днём забрели два оборванца, вот мне и пришлось их метлой гнать со двора. Потому и помню. И было это, в сам-деле, двадцать пятого числа. Александр Андреевич вернулся около полуночи, как раз колокола умолкнуть успели. Расстроенный он вернулся, лица на нём не было. Словно призрака узрел. Потом, через четверть часа, а может, и позже, вышел одетый в пальто и с саквояжем в руке. Точно так и было, — добавил дворник, обрадованный тем, что вспомнил тот далёкий августовский день.

— Когда господин Варламеев первый раз воротился, было ли у него что-либо в руках? Ну, свёрток там или ещё что?

— Мил человек, трудно так вот, сходу…

— Ты вспоминай, старик, дело важное, государственное, — подбадривал дворника Власков. Хотя на лице он старался сохранять невозмутимое выражение, глаза выдавали нетерпение.

— Ты меня не торопи, господин хороший, иначе я что-нибудь напутаю.

С минуту стояли в молчании.

Николай Семёнович пристально смотрел на дворника — казалось, ещё секунда — и от этого горючего взгляда появится на фартуке не маленькая дырочка, а большая дыра и запылает, распространяясь по кругу.

— Был, — наконец произнёс старик, — он его рукой вот так к себе прижимал, — и показал, как именно прижимал. — В газету завёрнут.

— Ты и газету вспомнил?

— Ну да, газету. Если б во что другое, я, может быть, не заметил бы, а газета белая, вот она пятном на пиджаке и выделялась.

— Ты ж сказал — «пальто»? — разочарованно протянул Власков.

— Э-э-э, — дворник погрозил пальцем чиновнику для поручений, — ты меня, барин, не путай. Это господин Варламеев в пиджаке возвращался, а уходил, — с нажимом произнёс старик последнее слово, — именно в пальто.

— Назад в эту ночь он возвращался?

— Нет, — категорично заявил дворник, — ворота я ему не открывал.

Власков отправился на Царскосельский вокзал, чтобы там сесть на поезд. Ранее он выяснил адрес Варвары Варламеевой. Оказалось, что младшая сестра проживает не в самом городе, а в Гуммоласарах, относившихся к Третьему стану Царскосельского уезда. Имеет небольшой дом в четыре комнаты с садом и двором, за всем этим ухаживает семейная пара — Иван и Марья, приехавшие из Тверской губернии.

Варвара была моложе брата на восемь лет и с юного возраста находилась под его опекой. Родители в один год сошли в могилу, но у Александра Андреевича дела пошли в гору, и он смог купить дом в Царском Селе. Вначале он ездил на службу оттуда, но когда с Варварой произошло несчастье, и она обезножела, пришлось Варламееву, теперь ставшему старшим в семье, нанять работников, чтобы они не только ухаживали за сестрой, но и занимались каким-никаким хозяйством. Сам же переехал в столицу, поближе к службе. А если говорить прямо, то не имел желания ежедневно видеть страдания Варвары, которая не хотела огорчать брата, но получалось в точности наоборот. Александр Андреевич ощущал какую-то вину — ведь он здоров и занят своей жизнью. Поэтому-то он взял за правило приезжать в Гуммоласары только в воскресные дни.

Здание Царскосельского вокзала, построенное в новом стиле «модерн», как писали в газетах, выглядело и в самом деле непривычно. Николай Семёнович присмотрелся издалека. Правы критики. Вокзал и вправду напоминал паровоз, хотя, конечно, не напрямую. Но башенка с левой стороны возвышалась трубой, а купол справа — кабиной машиниста, стоящей на витраже-колесе. Оказавшись внутри здания, Власков задрал голову. Интерьеры вокзала поражали монументальностью и декоративным убранством. Основное помещение вокзала — гигантский вестибюль с парадной лестницей, украшенной мраморными перилами с бронзовыми вставками. Через огромные витражные окна зал освещался дневным светом. По периметру с потолка спускались светильники. Между окнами в простенках красовались лепные панно, окрашенные под цвет старой бронзы, с изображениями женских голов и Меркурия в растительных орнаментах.

Николай Семёнович залюбовался новшествами. Хотел пройти на дебаркадер, но таблички указывали, что надо подняться на второй этаж. Только спустя минуту Власков вспомнил, что владельцы намеренно подняли железнодорожные пути на две с половиной сажени, чтобы ничего важного не сносить. Для вспоможения людям с багажом работали лифты. Платформы вокзала оказались под длинным навесом, сверху нависали ажурные металлические перекрытия, переходящие внутрь вокзала, там же виднелись такие же со стеклянными фонарями.

Чиновник для поручений забыл, что не взял билет и не узнал, в котором часу и с какого пути отходит поезд в Павловск. Самое удивительное оказалось то, что дом, хотя и относился к Царскому Селу, но находился в двух шагах от железнодорожной станции Павловск. Пришлось вернуться. Если бы сыскной агент не поспешил, то пришлось бы ждать следующего поезда почти два часа, поэтому к вагону Николай Семёнович шёл быстрым шагом. На висках и лбу у него выступили капли пота. Казалось, он неминуемо опоздает. Не хотелось терять впустую время. Но всё-таки для себя отметил, что после полуночи отходят в нужном направлении только два поезда: один с номером 23 — ровно в двенадцать, на который Варламеев мог и не успеть, и второй, номер 25 — в один час тридцать три минуты. Этот подходил. Значит, Александр Андреевич должен был сидеть либо в комнате ожидания, либо в буфете. Власков уже назначил архивариуса виновным и теперь старался примерять полученные сведения на чиновника Военно-медицинского управления, решив, что на обратном пути обязательно поинтересуется в двух намеченных местах, находился ли в них этот самый приятель Власова.

Ехать предстояло 33 версты, по времени — сорок три минуты, поэтому Власков резонно решил, что незачем переплачивать, если можно проехать в третьем классе. Его от этого не убудет, а собственному карману экономия. Поэтому через несколько минут он сидел на лавке в вагоне тёмно-зелёного цвета. Напротив устроился мужчина в новой одежде и начищенных до блеска сапогах, с поседевшими курчавыми волосами и блестящими глазами, быстро перебегавшими с предмета на предмет. Николай Семёнович не присматривался к нему, но потом их взгляды встретились.