тем, которому я теперь хозяин.
* * *
Всё моё в вашем Риме, потрудились
Ромул с Ремом, Горации и эти…
Куриации – всё затем, чтоб умный
и богатый счастливец, новый Луций,
жил, во благо себе употребляя.
* * *
Ем мурену. Я, ей не ставший кормом,
понимаю теперь… Вкусна, зараза!
34
Этим разносолом да разновидом
вкус утешу, глаз – всё ушло из сердца
горе моё, есть челюстям работа
до самой смерти.
Мир ещё хорош, Рим достоин жизни,
если есть еда, хоть простая полба,
ну а тут такой стол, что славен Город,
ломится Вечный!
35
Мы начинаем пир горой,
и, сколько Город стоил весь
при Ромуле (расчёт простой),
на столько денег надо съесть.
* * *
Чтобы весь Рим достался нам,
жую, угрюмый патриот,
и нет износу челюстям,
и нет других каких забот.
* * *
Лукавый раб исподтишка
хватает, тащит, бледный рот
растягивает для куска —
и голод новой пищи ждёт.
* * *
Зверь-варвар с дальних рубежей —
о, горе нам! – себе гребет
еству; несытый пищей всей,
весь Рим с землёй его сметёт.
* * *
Вот так мы уничтожим мир,
а он пощады и не ждёт.
Рим канет в вечный, жадный вир,
в жерло развёрстое стечёт!
36
Истинный если философ, терпи, изучай наслажденье,
время теряй на пирах, гробь здоровье обжорством и пьянством,
похотью плоть изнуряй. В нужный час лёгкий так, как предсмертный,
мудрость придёт настоящая – не как у стоиков всяких…
37
Ну, встречай меня, мать, мать страстей трепетных!
Как Эней был ведом волей Кипридиной,
так и я, столько лет мучимый похотью,
не растратил свой пыл, денег припас тебе…
Я успел, будто сквозь царствие мёртвое,
я успел, пострашней плыл расстояния,
чем от смерти, войны, гнева всевышнего, —
я успел к тебе, мать Рима священная.
38
А те, ктó здесь были, кто мне дарили
наслажденья страсти, – кто где пропали:
кого увезли умирать в деревню,
а кто здесь успел, под привычным небом;
кто нашёл мужей, кто потомством многим
подстелили для старости соломку.
